gridassov

Опять я пропустил все самое интересное

Tue, 25 Aug 2009 13:09:02 GMT

tackom: "А чем, простите, Ц-р отличается от Акопова? Тоже культурный и умный человек, да еще и талантливый, как здесь уверяют. Может быть, он был преисполнен уважения к людям? Эта добродетель в выпестованном им издании, где царствовали гоблины конструкции "Роман Волобуев", была вообще большой редкостью: Фаворов и Сапрыкин являли собою приятное исключение". - rip1ey: "Какой вы все-таки пидорас, Карен". - tackom: "Роман, я понимаю, Вы уязвлены". - rip1ey: "А вы пидорас". - tackom: "А вы - увы, нет". - uskov: "Да не ссорьтесь Вы из-за меня хотя бы". - timofeevsky: "Все приедается, мой ангел; не моя в том вина. Совершенство приедается быстрее всего". - некто: "Ну, я-то как раз с Тимофеевским в этом случае согласен - непонятно только к чему эти шпильки в адрес "либеральной интеллигенции" и "журналистов, облизывающих власть" - можно подумать, что сам он Горний старец и не составлял себе капитал на тех же источниках".

Республика немцев Поволжья

Sat, 22 Aug 2009 08:08:52 GMT

Волжский берег у села Красноармейское (Брабандер)

Сопки у села Красноармейское (Брабандер)

Вид с дороги на Березовку (Деллер)

Река Тарлык

Арбузы по 7 рэ за кило

Бродят кони

Сазанка у Волги, вид на Увек

Железнодорожный мост через Волгу

Крекинг

Приплыли в Саратов

От Брабандера до Варенбурга. Варенбург

Thu, 20 Aug 2009 14:14:10 GMT

Вот и доехали: Варенбург (по указу 1768 года о переименовании немецких колоний – Привальная, в АССР немцев Поволжья – снова Варенбург, а ныне – село Привольное Ровенского района Саратовской области) был основан 2 мая 1767 года 149-ю семействами, выходцами из Дармштадта, Бранденбурга, Пруссии, Вюртемберга и Гольштейна. Название свое колония получила по немецкому слову ware, товар: здесь был организован склад раздававшихся колонистам товаров.
По сведениям о количестве поселившихся колонистов в Саратовской губернии за 1769 год в Привальной проживало 149 семей, из них 135 семей способных к хлебопашеству и 14 - неспособных; в них считалось 524 души обоего пола, в т.ч. 290 душ мужского пола, 231 - женского. У колонистов имелось скота: лошадей - 281, рабочих волов - 27, коров и телят - 146, овец - 2, свиней - 11. В 1770 года колония была разграблена войсками Пугачева. В 1876 году из Варенбуга в Америку эмигрировало 17 человек. По данным Всероссийской переписи населения 1920 года в селе проживало 6697 человек; здесь насчитывалось 1017 хозяйств, в т.ч. немецких - 1005. В 1926 году в Варенбургский сельсовет входили: с. Варенбург, выс. Варенбург. Здесь имелась кооперативная лавка, сельскохозяйственное кредитное товарищество, начальная школа, библиотека, изба-читальня, 2 детдома. В 1932-м в селе была организована МТС, имевшая на 1 января 1933 года 13 тракторов.
Сейчас, когда подъезжаешь к Привольному, видишь «корейские хозяйства». Корейцы берут в аренду бывшие колхозные поля и выращивают там помидоры, огурцы, болгарский перец. Вдоль полей стоят «газели», собранный урожай отвозится на саратовские рынки – на Сенной, в Крытый.

Центральная площадь Привольного. Тот ряд домов, что стоял вокруг церкви, похоже, снесен. Рядом с церковью – гаражи для сельхозтехники и теплица.

Лютеранская церковь в немецкой колонии Варенбург была построена в 1905-07 гг. мастерами, приглашенными из Латвии и Германии. Церковь, в своем первозданном виде, была абсолютно белая. По бокам её украшали большие белые колонны. На высокой башне висели колокола. В церковь можно было попасть с трех сторон, за исключением южной стороны, той, где находился алтарь. Над алтарем позолоченными буквами было написано: «Ehre Gott in der Höhe». Перед алтарем стояли невысокие скамейки. Алтарь и скамейки были оббиты мягкой красной материей. Скамейки перед алтарем предназначались для пожилых людей. Следом за ними стояли скамейки для семейных пар. На спинке каждой скамейки находились специальные полочки для молитвенников. Для молодежи было отведено свое место. Девичий балкон находился чуть выше главного входа. Ещё выше располагался великолепный орган, напоминающий своим видом старинный замок. Балконы для молодых людей украшали верхнюю часть боковых стен. Сами стены были до половины выкрашены в голубой цвет. Верхняя часть стен и купол были нежно белые. Из-под купола спускались три красивые хрустальные люстры. Церковь отапливалась тремя чугунными голландками. На одной из стен был изображен Иисус в голубых одеждах, которые прекрасно сочетались с цветовой гаммой стен. Вся церковь была выполнена в белых и голубых тонах. Вокруг церкви был устроен огромный церковный парк, который занимал несколько кварталов и был окружен кирпичной оградой. Напротив церкви были сооружены так называемые «Каменные ворота» - железные ворота, заключенные в каменные столбы.
После закрытия церкви в 1932 г., в неё был устроен клуб. Золотые буквы заменили красной надписью «Die Bühne ist der Spiegel des Lebens», чугунные печи-голландки разломали и растащили. До 1939 г. бывшая церковь служила местом развлечений. С 1939 г. здание было заброшено. В 1943 году в с. Привольное была открыта тюрьма и в том же, 1943, году под куполом бывшей церкви открыли МТС (Машинотракторную станцию), на которой работали заключенные (цитирую по Wolgadeutsche.net)

«Когда молодые люди достигли 18 лет, их обвенчивают; редко бывает, чтобы это дело обделывалось родителями, чаще всего сами молодые люди сходятся и затем сообщают родителям. Если нет препятствий, то посылаются сваты и дело считается законченным. О такой помолвке пастор в течение 3-х воскресений сообщает в церкви и только после того устанавливается день свадьбы. Когда день свадьбы установлен, сваты, нарядившись в праздничное платье, обходят родных и знакомых приглашая их на свадьбу. Сватам нашивают на грудь розетку из разноцветных лент, длинные концы которых свободно развеваются; в руках у них палки, которые также украшены лентами. После оглашения в церкви, считается позором, если свадьба не состоится, и такая девушка не скоро находит другого жениха.

Празднество начинается, собственно говоря, еще накануне свадьбы: весь дом жениха наполнен женщинами, помогающими печь, варить и жарить для гостей будущих дней. После обеда сваты на парадной фуре, запряженной украшенными ленточками лошадьми, отправляются в дом невесты, нагружая приданое и шумно отвозят его полным карьером в дом жениха, где приданое осматривается всеми женщинами, но не контроля ради, а скорее от любопытства.
Венчание по большей части происходит по воскресеньям, после богослужения, причем обыкновенно венчается несколько пар одновременно». (Из воспоминаний Петра Карловича Галлера).

«До венчания жених со своей свитой заходит в дом невесты и, взяв невесту, в сопровождении еще большей свиты чинно и молчаливо отправляется в церковь. После венчания, молодых уже на разукрашенных лентами лошадях отвозят домой. Гости, за исключением самих близких лиц идут также домой, так как нужно дать молодым время пообедать и только приблизительно через час обед кончен, тогда являются и гости. К этому времени из комнаты убраны уже кровати, остается только стол, за которым усаживаются музыканты и вдоль стен скамейки и сундуки.
Музыкантов обыкновенно 3 человека: один играет на цимбалах какими-то палочками, другой пилит на скрипке, а третий играет на флейте. Музыканты платы от жениха не получают; они обязаны в течение 3-х дней играть, получают пищу, при чем даже меню устанавливается, а за музыку платит всякий танцующий, причем деньги бросают прямо на цимбалы. Чем задорнее музыка, тем больше и чаще платят танцующие и тем выгоднее это для музыкантов и бывало, что они в течение 3-х дней получали таким образом до 100 руб., что считалось чрезвычайно большой суммой».

«Первый день танцуют молодые и молодежь, т. е. девушки и парни, музыка играет до 9-10 часов, а затем все расходятся.
На второй день празднество начинается около 10 час. утра и продолжается с часовым перерывом для обеда опять до 9-10 часов вечера. В этот день танцуют только женатые, которые обязаны платить молодой за всякий танец, который они танцуют с ней. На третий день танцуют старики, т. е. люди старше 40 лет. Стариками они называются потому, что многие к этому возрасту имеют уже внуков.
В первый день молодой должен танцевать до упада. Он к вечеру в полном изнеможении; он давно уже сбросил сюртук и жилет; он весь обливается потом и рубашка его - хоть выжми, несмотря на то, что окна все время открыты настежь и холодный осенний воздух свободно втекает в комнату. Танец не представляет собою ритмические движения в такт музыки, а скорее только топанье ногами, прыжки, причем все лицо танцующего парня самое серьезное, точно он исполняет какую-то обязанность, но это называется вальсировать (Hopperwalzer) и (Siebenter Sprung).
А сваты все время обходят гостей, угощая мужчин водкой, а женщин сладким красным вином и последних, кроме того, медовыми пряниками домашнего приготовления. К вечеру они также без ног, но не от усталости, а от совершенно другой причины. Гостям в качестве закуски к водке и вину все время разносят тарелки с нарезанными кусками кухен».

«Женатые веселятся еще бурнее молодежи, старики же более спокойны и, не довольствуясь водкой, за собственный счет посылают за разными лиссабонскими, хересами и мадерами собственного приготовления кабатчика или производства Саратовских складчиков. Дело здесь заключалось не во вкусе вина, а главным образом в том, чтобы этикетка на бутылке была покрасивее, многокрасочнее, а на подобные мелочи Саратовские складчики не скупились, что можно видеть уже из того, что в Саратове вся литография Кувардина существовала только исполнением этикеток для водочных складчиков, она специализировалась на их изготовлении.
Так как старики долго не гуляют, то на третий день музыка заканчивалась уже часам к 6 вечера. Хозяева успевали быстро привести комнату в порядок и со следующего дня начинались обычные будни, как будто свадьбы не было».

«Особым почетом у колонистов-лютеран пользуются праздники Рождество, Новый Год, Пасха и Троица.
Празднование Рождества начинается уже с 5 часов вечера в сочельник. Многие в этот день не едят ничего до звезды или, правильнее, до темноты; другие едят только рыбное, но так как рыбы в степных реченках мало, то этот обычай постепенно погас. С 5 час. вечера в сочельник начинается богослужение и все отправляются в церковь, дома остается только одна взрослая, которая приготовляет праздничный стол. К 6 часам вечера все приходят домой и каждый из членов семьи получает подарок; детям даются прежде всего медовые пряники, изготовленные дома, орехи и несколько конфект. Конфекты самого плохого качества, впрочем существовали ли в то время другие, я не знаю. Это пережженный сахар, завернутый в кусочек белой бумаги, которая далее завернута в цветную и из нее, как от лекарственного пузырька сигнатурка, оттопыривается белая бумажка, на которой напечатаны две-три строчки какого-нибудь стишка или также сентенции, вроде: "Боюсь, брусничная вода мне не наделала бы вреда". Позже, 6ез улучшения качества конфекты, появились плитки из такого же пережженого и сильного смешанного с мукой сахара, даже на наш неизбалованный вкус были не вкусны, с наклеенной картинкой и подписью. Картинка изображала какого-нибудь военного героя или лошадь, или необычайного вида животное. Если конфекты и съедались, то эти картинки с красавицами (очень часто с изображением принцессы Дагмары, т. е. Марии Федоровны), героями и проч., приклеивались к стенке около зеркальца. Далее, обязательно раздавались из белого подслащенного теста пластинки, на которых было выдавлено изображение лошади, или лошади со всадником, непременно с треугольной шляпой на голове; для пущей красоты в 2-3 местах лошади были наклеены маленькие листочки золотой фольги. Эти лошади на наш вкус были очень вкусны и уже на следующий день у них были съедены головы, ноги, а у всадника шляпа вместе с головой. Оставшееся туловище представляло, конечно, печальный вид, вызывало у нас слезы и поглощалось вместе со слезами. Кроме того, каждый получал по несколько белых мятных пряников.
Взрослые получали такие же тарелки со сластями, но, кроме того, кому-то попадалась еще трубка, или кисет, или перочинный ножик, материя на платье, головной платок и т. д.
Раздача подарков сопровождалась особой церемонией. Дети и взрослые собирались вокруг стола, на котором были выставлены подарки. Дети должны были спеть особый гимн, установленный для Рождества. По окончании гимна отворялась дверь и являлась одетая во все белое добрая, фея, которая заявляла, что, проходя мимо, услышала пение добрых детей и поэтому пришла их приласкать, а дети должны по очереди были сказать заученный ad hoc стишок. Затем фея исчезала в ту же дверь и на смену ей вваливался, гремя цепями и с рычанием льва, одетый в вывороченную наизнанку шубу, злой дух, который требовал предъявления ему для наказания или пожирания лентяев, зарывающих букварь под амбаром (в мой огород был брошен камень) или спящих слишком долго, или отлынивающих от посещения воскресного богослужения, не слушающихся матери и т. п. Все со страхом и плачем кидались к юбке матери, которая, как наседка прячет своих цыплят от ястреба, прятала нас в складках своей юбки, успокаивала злого духа, пока тот не удалялся, гремя своей цепью. Только после, этого открывался ваш рай и полная тарелка упомянутых сластей поступала в бесконтрольное заведывание каждого из нас.
Кроме сластей полагались еще игрушки: барашек, лошадка на колесах, палочка с конской головой и уздой; девочкам куклы, одетые в разноцветные платья, или только головки для кукол или неодетая кукла и т. п.»

«Зимою меню праздничного и воскресного стола одинаково.
Меню простое, но подается настолько вкусное блюдо, что оно и теперь представляется мне в самом приятном виде. Варится квашеная капуста с куском окорока, в другом котле варится картофель. Первое блюдо варят на очаге, а котел с картофелем ставится в упомянутый выше, при описании устройства печи, задний котел. Когда картофель сварится и сделается мягким и рассыпчатым, кому-нибудь из оставшихся дома детей 7-10 лет поручается растолочь картофель; воду сливают, дают в руки деревянный пестик, которым картофель разминается и измельчается до такой степени, чтобы не осталось ни одного кусочка величиною с горошину; когда это достигнуто, приливается малыми порциями молоко, при продолжающемся разминании, пока не получится картофельное пюре. Каждый получает изрядный кусок ветчины, капусту и картофель сколько хочет; это считается за одно блюдо и в праздник готовится у всех, у кого только есть все необходимые ингридиенты. После этого делается сладкий суп с сушеными кусками яблока, вишнями, дулями. На ужин ничего не остается и поэтому для ужина приходится готовить новое. По большой части готовят мучное блюдо, напр., варят колобочки величиною в 2 кулака: их разрезают на ломти и съедают с разбавленным водою вареным арбузным соком или прямо намазывают этот вареный сок на ломтики и съедают. Иногда делают только так наз. "степной чай". Этот чай состоит из богородицкой травы с прибавлением солодкового корня. Получается ароматическая жидкость, немного слащавая и к этому чаю дается еще 1-2 кусочка кухен. Обед начинается и кончается краткой молитвой, произносимой старшим членом семьи вслух».

«Обед на пасху уже иной. На первое полагается куриный суп с лапшой. Лапша только тогда хороша, когда тесто тонко выкатано и разрезано потом на очень тонкие нити. Этим искусством гордились немногие хозяйки. Тесто готовилось с вечера, раскатывалось утром и тонкие листы теста для сушки раскладываются на подушках на кровати; резка начинается еще до окончания проповеди и продолжается, так как требует много внимания, долго, около часа, нарезанная лапша кладется в суп только после звона к «Отче наш».
Вторым блюдом бывает гусь с начинкой. Индюшки у колонистов в то время были в редкости, но все-таки бывали. Их много не разводили, так как они очень прожорливы и легко гибнут, а перья от них цены не имеют.
Некоторую цену имеет еще длинное дыхательное горло индюшки и гусей. Один конец такого горла вставляется в другой, в просвет вводится несколько горошин и в таком виде засушивается и служит основой для наматывания шерстяных ниток в клубок; перекатывающиеся в высушенном дыхательном горле горошины производят шум, почему-то очень приятный для слуха обладательницы такого клубка.
Лапша подается не только в виде супа, непременно куриного, но подается также в виде молочного супа, т. е. варится с молоком. Или подается прямо вареная лапша без всякой жидкости, но тогда она поливается топленным маслом, в котором на сковороде поджаривались маленькие кусочки калача, не больше ореха величиною. Такой лапшевник нашим детям чрезвычайно нравился, а в особенности, хрустящие на зубах кусочки белого хлеба».

«В зажиточной семье нередко можно найти до 50 кур, до 30 уток, десятка два гусей и около десятка индюшек. Куриные яйца поедаются самими крестьянами, как и куры, которых едят круглый год по праздникам и по всякому более выдающемуся случаю.
Остальную птицу режут осенью, когда уже наступают холода. Здесь важнее всего перья. Пух собирается отдельно и по мере надобности расходуется на подушки: пух в большой цене. Под перьями понимается не только мелкое перо, но и перистая часть больших перьев, которая отдирается от стебля пера. Пера хозяйка собирает каждый год большое количество; часть продается или дается в обмен на товар разъезжему торговцу, часть же остается для замены слежавшегося пера в перинах, так как стеганых одеял у колонистов нет, ибо для них нужно было покупать вату; а для покупки нужно расходовать деньги, которых либо нет, либо очень мало, так как за пшеницу купцы дают баснословно дешевую цену и все вырученные деньги приходится тут же отдавать тому же купцу за купленные у него необходимые в хозяйстве веши.
До птицы колонисту дела нет. Птица служит для питания семьи, и если часть и продается, то это уже доход хозяйки, которым она бесконтрольно распоряжается».

Галлер П. К. Воспоминания. Быт немцев-колонистов в 60-х годах XIX ст. Саратов, 1927.

«Мебель состоит прежде всего из супружеской кровати. Ножки кровати у всякого порядочного колониста не оканчиваются на уровне ложа, окаймленного досками, а напротив, доходят почти до потолка, где они опять связываются досками, покрытыми особым карнизом. Так как кровать устанавливается в углу комнаты, то остаются две открытых стороны, которые затягиваются занавесками, раздвигаемыми днем и задвигающимися на ночь. Занавески доходят до пола. На кровать вместо матраца кладут соответственной величины мешок с соломой, который покрывается простыней. Вместо одеяла имеется перина.
Кровать это гордость колонистки. Кровать выкрашена по большей части в красный цвет; на высоком ножном и головном конце кровати на досках доморощенный художник циркулем выводит круги, делит их на секфры и каждый окрашивает в особую яркую краску. Утром хозяйка сбивает перину и кладет ее, перегнув пополам, на передний край кровати, покрывает все простыней с прошивкой на нижнем крае; сверху перины кладутся взбитые подушки в сарпинковых или даже белых наволочках. Если семья состоятельная, то на карниз, окаймляющий верхнюю часть кровати, также кладут еще 2-3-4 запасных подушки.
Такая постель называется «Himmelbett», потому ли, что она очень высока, или потому, что в ней так хорошо спать, что чувствуешь себя как на небе».

Школа в селе Привольном

По манифесту императрицы Екатерины II о дозволении всем иностранцам, въезжающим в Россию, селиться в разных губерниях по их выбору, их правах и льготах (от 22 июля 1763 года), соизволялось (цитирую выборочно):
1е. Всем прибывшим в Империю Нашу на поселение иметь свободное отправление веры по их уставам и обрядам безпрепятственно.
2е. Не должны таковые прибывшие из иностранных на поселение в Россию никаких в казну Наших податей платить и никаких обыкновенных, ниже чрезвычайных, служб служить, равно постоев содержать, и словом заключить, от всяких налогов и тягостей свободны.
3е. Всем иностранным прибывшим на поселение в Россию учинено будет всякое вспоможение и удовольствие, склонным к хлебопашеству или другому какому рукоделию и к заведению мануфактур, фабрик и заводов не только достаточное число отведено способных и выгодных к тому земель, но всякое потребное зделано будет вспоможение.
4е. На построение домов, на заведение к домостроительству разного скота, на потребные к хлебопашеству и к рукоделию всякие инструменты, припасы и материалы выдавано будет из казны Нашей.
5е. Поселившимся особыми колониями и местечками внутреннюю их юрисдикцию оставляем в их благоучреждение с тем, что Наши начальники во внутренних их распорядках никакого участия иметь не будут, а в протчем обязаны они повиноваться Нашему праву гражданскому.
6е. Всякому желающему иностранному в Россию на поселение позволяем имение свое ввозить, в чем бы оное ни состояло, без всякого платежа пошлин, с тем однако ж, что оное для его собственнаго употребления привезет с собой что-либо в товарах и на продажу, то не более безпошлинно ввесть позволяем, как по цене до 300 рублей каждой фамилии, с тем, когда они в России не меньше 10 лет пробудут; в противном же случае, за те при возвратном проезде взыскивать ввозныя и вывозныя настоящия пошлины.
7е. Поселившиеся в России иностранные во все время пребывания своего ни в военную, ни же в гражданскую службу противу воли их определены не будут, кроме обыкновенной земской.
8е. Явившиеся иностранные в учрежденной для их Канцелярии опекунства, или в протчих пограничных Наших городах, сколь скоро объявят желание свое ехать на поселение внутрь России, то даны им будут как кормовые деньги, так и подводы безденежно, до намереннаго им места.
9е. Кто из поселившихся в России иностранных заведет такия фабрики, мануфактуры или заводы и станет на оных делать товары, каких доныне в России не было, то позволяем оные продавать и отпускать из Нашей Империи 10 лет без всякаго платежа внутренней портовой и пограничной пошлины.
10е. Естли ж кто из иностранных капиталистов собственным своим иждивением заведет в России фабрики, мануфактуры и заводы, таковому позволяем покупать надлежащее число к тем мануфактурам, фабрикам и заводам крепостных людей и крестьян.
11е. Поселившимся в Империи Нашей иностранным колониями или местечками позволяем установлять по собственному их благорассуждению торги и ярмонки, без всякаго побора и платежа пошлин в казну.

От Брабандера до Варенбурга. Куккус

Thu, 20 Aug 2009 12:26:33 GMT

В прошлый раз я проехал одну остановку: поселки Чкаловское и Тарлыковка, разделенные рекой Тарлык, это уже почти Варенбург, около часа езды от окраины Энгельса. А село Приволжское (центр кантона АССР немцев Поволжья Куккус) будет сразу за учхозом Степное, оно же – когда-то – немецкая колония Шталь. И Шталь, и Куккус были основаны в 1767 году, в списке немецких населенных пунктов Поволжья Шталь значится, как поселение Е – евангелическое-лютеранское, Куккус же – Р/Е, здесь жили еще и реформаты.

Этой дорогой я ездил в детстве с родителями. За березовским военным полигоном начинались бахчевые хозяйства, я слабо помню низкие зеленые поля по левую от трассы сторону, тонкие стебли волочатся по земле за сластным арбузом, как Бальзаминов за Нонной Мордюковой. Арбузы на бахче отдавались по пять копеек за килограмм, мы полностью загружали багажник, клали арбузы в ноги, и обратно в Саратов «Волга» шла, тяжело приседая задом. Самые большие арбузы шли на стол, мелкие и средние ложились в бочки под рассол (соль и сахар, разведенные воде) – до первой закуски.

Немцы-колонисты поступали с арбузами так:

«Арбузные семена собираются из года в год: собираются очень тщательно семена от вкусных сладких арбузов, а также от дынь и тыквы. Тыквы сажают обыкновенно по краям бахчи; дыни вперемежку с арбузами. Бахча одного хозяина отделяется от бахчи другого кроме глубокой борозды еще рядом кукурузы или «персидского проса», как колонисты называют кукурузу. Последняя идет только в корм свиньям, но высоко поднимающиеся семенники собираются колонистами очень тщательно, так как их связывают в метла и эти метла ценятся высоко.
Тыква идет частью в кушанье. Большая созревшая тыква после выпечки имеет сладкий вкус и поедается в большом количестве, по-видимому, она содержит слабительный алкалоид. Тыкву едят только зимой.
Арбузы осенью свозятся домой, часть их хранят прикрытыми от ночного холода соломой, часть же кладется в чаны, где они заквашиваются и служат приятным десертом, приблизительно до февраля. Наконец большая часть употребляется для выварки сока, который заменяет в колонистском быту всякие виды варенья. При хорошей укупорке этот вареный сок держится хорошо до года и более.
Арбузные корки идут в корм свиньям». (Из воспоминаний Петра Карловича Галлера).

В Приволжском у папы жил друг, работавший в здешнем лесхозе – Василий Васильевич. Мы заезжали к нему в гости. Красноармеец Василий Куртов вернулся с войны в 1946-м, и за все заслуги и ранения получил в Приволжском бывший немецкий дом, в четыре окна, выходящих на улицу.

Сарай во внутреннем дворе В.В.Куртова, здесь Василий Васильевич хранил вяленую рыбу.

Справа от сарая – вход в погреб. За первой дверью резко вниз идут деревянные ступеньки, внутри еще одни дверцы на засовах, и дальше спускаешься по каменным ступеням в тесное и прохладное помещение, выложенное белым кирпичом. С одного бока – деревянные полки для мелких банок, под белым сводчатым потолком – электрическая лампочка в патроне. Кажется, это единственное новшество в погребе со времен Великой отечественной войны.

26 августа 1941 года Совнарком СССР и ЦК ВКП(б) принял постановление «О переселении немцев из республики Немцев Поволжья, Саратовской и Сталинградской областей», 28 августа это постановление было закреплено указом Президиума Верховного Совета СССР, в котором поволжские немцы обвинялись в пособничестве фашистскому агрессору, а в сентябре началась депортация немецкого населения из Поволжья в Казахстан.

Сельская учительница Ольга Куртова у входа в дом своего деда, Василия Васильевича.

Елена Маурер при входе в ледник-подвал в бывшей усадьбе её деда по материнской линии, А. Я. Бузика. Подвал представляет собой большое помещение с кирпичным сводом, на котором сохранились мощные железные крюки – по всей видемости раньше на них подвешивали копчёные окорока и колбасы. Фотография с сайта «История немцев Поволжья»

Бывшая районная больница, построенная еще «при немцах». Здесь работала врачом Вера Степановна Куртова, жена Василия Васильевича. Сейчас больница заброшена.

Жилой дом при больнице

Сталин был не первый, кто решил депортировать немцев Поволжья. 13 декабря 1915 года российское правительство приготовило указ, согласно которому немецкое население Поволжья подлежало выселению в Сибирь. Депортацию планировалось начать с весны 1917 года.

Согласно брест-литовскому мирному договору с Германией (1918 год) российским немцам в течение 10 лет разрешалась эмиграция в Германию с переводом туда всех капиталов. 30 апреля 1918 года в Саратове был создан Поволжский комиссариат по немецким делам, а 19 октября Совнарком РСФСР утвердил декрет «О создании Области немцев Поволжья». 13 декабря 1923 года Область немцев Поволжья преобразуется в АССР немцев Поволжья.

Вид из Приволжского на противоположный берег, где расположено село Ахмат.

Прибрежная улица Куккуса, одной из самых крупных и богатых немецких колоний в Поволжье. Здесь была до революции большая ярмарка, куда «степные» немцы пригоняли на продажу скот и сельхозпродукты, где покупали ремесленные изделия да всякие подарки – жене и детям. Первый ряд домов уже обрушился с кручи, где-то еще остался плетень, где-то видна кирпичная кладка бывшего погреба.

«Нечастые поездки в Саратов и на ярмарки были единственными, можно сказать, случаями при которых колонист приходил в соприкосновение с русским населением. Само собою разумеется, что при таких условиях колонист не мог научиться русскому языку. По-видимому, и правительство этого не желало, так как оно еше в шестидесятых годах издало запрещение немцам проезжать через русские имения. Хотя приказ и не был проведен в жизнь, но само появление его показательно для характеристики отношения правительства к колонистам.

Само собой разумеется, что переговоры с «дядюшкой Яковом» и с коробейниками велись на каком-то воляпюке с соответствующими жестами и я, 10-летний «санкюлот», нередко служил переводчиком, ибо я один в деревне или правильнее на деревенской улице немного понимал уже русский язык, так как отец придавал большое значение знанию русского языка и поэтому я две зимы провел в соседних селах Дьяковке и Красном Куте (теперь большая узловая железнодорожная станция), где я посещал русскую школу, но никаких воспоминаний об этих школах у меня не осталось. Около этого времени некоторыми лицами был приглашен русский учитель в наше селение, которому было поручено обучать человек 10 детей русскому языку. Изучением русского языка колонист не пренебрегал, он даже щеголял знанием нескольких слов, которые он вставлял в свою речь кстати и не кстати. Об этом учителе у меня сохранилось только одно воспоминание: его все звали Стаканом Ивановичем вместо Степана Ивановича, потому что он водку пил только из чайных стаканов, всегда был полупьян и при выпивке всегда считал долгом откусывать часть стакана, из которого он пил. Впоследствии он жил в Саратове и служил писцом у нотариуса.

Само собой разумеется, что при таком отношении к немецкому населению старик, умевший спросить у офени: «почем?» был уже большим знатоком русского языка.

Колонистов в Саратове и на ярмарках зазывали в лавки обыкновенно: «гершта», так что в конце концов гершта и колонист стали синонимами. Объясняется это слово тем, что колонисты, обращаясь за чем-нибудь друг к другу, начинают словом «horst du» - послушай. Но вследствие огрубения немецкого языка у этой кучки людей, около 100 лет оторванных от родины, вместо звука «st» колонист ставил шипящее «scht», а потому вместо «horst du» он говорил «hotscht du». Сметливый ярославский лавочный мальчишка сразу поймал это слово и удачно применил его в своем обиходе». (Из воспоминаний Петра Карловича Галлера, немецкого колониста из «степной» части Заволжья).

От Брабандера до Варенбурга. Часть первая. Брабандер

Часть вторая. Река Тарлык

От Брабандера до Варенбурга. Река Тарлык

Thu, 20 Aug 2009 04:53:38 GMT

В манифесте 1763 года Екатерина II отводила переселенцам в том числе такие земли:

От Саратова ж вниз по реке Волге, ниже речки Мухар-Тарлика, при довольной же пахотной земле для сенокосов 6366, да лесу дровянаго и для строения годнаго 943 десятины.
Подле речки Безъимянной, сенокосу 962, лесу 609 десятин.
По речке Меньшаго Тарлика, сенокосу 3509, лесу 840 десятин.
У речки Большаго Тарлика, сенокосу 4122, лесу 2118 десятин.
Между речек Большаго Тарлика и Камышева буяраку, сенокосов 3433, лесу 1828 десятин.
При речке Камышевом буяраке, сенокосу 1751, лесу 2254 десятины.
По речке Еруслану, луговых мест 1744, лесу 523 десятины.
При устье речки Нижняго Еруслану, сенокосу 1770, лесу 1104 десятины.
При речке Ябланном буяраке, сенокосу и лесов 4003 десятины.

По одну сторону реки Тарлык расположено село Чкаловское, изначально – лютеранская колония Лауб (Laub), которую основали в 1767 году 68 семей из Дармштадта, Мекленбурга, Дании и Вюртемберга. По другую – поселок Тарлыковка, основанный в том же 1767 году как лютеранская колония Динкель.

Немецкие сараи, крытые черепицей, на берегу реки Тарлык

Волжский залив, устье реки Тарлык

Село Чкаловское (Лауб)

Мечеть-медресе имени Лук Пана – Хакима в поселке Тарлыковка

Саратовская газета «Богатей» писала в августе 2006 года:

«Это один из немногих случаев, когда мечеть будет возведена полностью на частные средства. Идея создать храм в пустовавшей много лет сельской школе, позже приспособленной под небольшой мукомольный завод, принадлежит братьям Киришевым, выкупившим здание в собственность.
Кучи кирпича, песка и другого строительного материала образовались возле здания еще за неделю до торжественной церемонии. Строители не покинули свои места даже тогда, когда на строительную площадку начали съезжаться гости. Переоборудование построенного еще в конце ХIX века немцами здания займет рекордно короткие сроки: по словам строителей, в бывшей школе необходимо провести перекрытие крыши, заменить полы, провести внутренние отделочные работы, подвести отопление и водрузить минарет.
По словам председателя ассоциации поволжских казахов по Ровенскому району Сансысбая Ишанова, будущая мечеть много выиграет от своего расположения на оживленной трассе. Ожидается, что, помимо казахов, татар, чеченцев, дагестанцев и уйгуров, составляющих большинство населения Ровенского района, первыми прихожанами станут мусульмане из соседних районов».

Леонид Якубович открыл мечеть в заволжской Тарлыковке

20 сентября 2006 года в селе Тарлыковка Ровенского района прошли торжества, посвященные открытию исламского культурно-просветительского центра им. Лукмана Хакима. Провел церемонию шоумен Леонид Якубович. Он поздравил мусульман области с наступающим Рамаданом и текущим месяцем Шаабан.
«Ислам.Ру» сообщил, что столетнее здание, недавно переоборудованное под мечеть, когда-то выполняло функции начальной школы, затем использовалось под производственные нужды. Братья Едыль и Сансызбай Киришевы приняли решение переоборудовать здание в мечеть и дали ей имя своего отца – Лукмана Хакима.

Лютеранская церковь в немецкой колонии Динкель. Год постройки – 1894-й. Фотография с сайта «История немцев Поволжья»

От Брабандера до Варенбурга. Часть первая. Брабандер

От Брабандера до Варенбурга. Брабандер

Wed, 19 Aug 2009 16:07:28 GMT

Если из Энгельса выехать в сторону Волгограда, вниз по Волге, то после русских и украинских сел Квасниковка, Терновка, Смеловка (поворот на место приземления Гагарина), Узморье начнется береговая линия немецких колоний, основанных преимущественно в 1767 году, вот, посмотрел по старой карте: Брабандер, Деллер, Бангердт, Шталь, Куккус, Лауве, Лауб, Динкель, Штрауб, Варенбург, Прейс, Гельцель и Зельман. По карте современной: Красноармейское, Березовка, Зауморье, Степное, Приволжское, Яблоновка, Чкаловское, Тарлыковка, Скатовка, Привольное, Краснополье, Кочетное, Ровное.

Немецкая колония Брабандер была основана 26 июня 1767 года вызывателем Леруа. Название свое получила по имени форштегера Брабандера (Franz Joseph Brabander). По указу от 26 февраля 1768 г. о переименованиях немецких колоний получила название Козицкая (Казицкая) по имени бывшего члена Канцелярии опекунства Козицкого.

Карта АССР немцев Поволжья. Луговая сторона

«Деревня представляла ровную площадь, разбитую тремя продольными и, 5-6 поперечными улицами на правильные кварталы, в каждом из которых находилось по 6 дворовых мест. Все дома фасадом (воротами) выходят на продольную улицу, но вход во все дома со двора. Ни один двор не был огорожен. Дома все построены из глиняных кирпичей». (Из воспоминаний Петра Карловича Галлера о деревне Экгейм, ныне – деревня Усатово Краснокутского района)

«Постройка вся одной архитектуры. Дом или одиночный или двойной и тот и другой имеют в ширину около 2 с половиной саж., а в длину либо 3-3с половиной саж., либо 7-10 саж., вышина внутри не бывает больше 3 арш. Одиночный дом поперечной стеной делится на 2 помещения, одно жилое – побольше, другое в виде прихожей – поменьше. Дверь со двора открывается в прихожую, она же кухня». (Из воспоминаний Петра Карловича Галлера)

Улица Ленина в селе Красноармейское

В деревне была католическая церковь, две земских школы, две маслобойни, девять ветряных мельниц.

До ликвидации Республики немцев Поволжья осенью 1941 года. село Брабандер было административным центром Брабандерского сельского совета Куккуского кантона. По переписи населения 1926 г. село насчитывало 543 домохозяйства с населением 2580 человек (1252 муж. пола., 1328 жен. пола), в том числе. немецкое население - 2573 чел. (1247 муж. пола., 1326 жен. пола), домохозяйств - 539.

Манифест императрицы Екатерины II о позволении иностранцам селиться в России и свободном возвращении русских людей, бежавших за границу (4 декабря 1762 года).

«Божиею милостию Мы, Екатерина Вторая, Императрица и самодержица Всероссийская и прочая, и прочая, и прочая. По вступлении Нашем на Всероссийский Императорский Престол главным правилом Мы себе постановили, чтоб навсегда иметь Наше Матернее попечение и труд о тишине и благоденствии всей Нам вверенной от Бога пространной Империи и о умножении в оной обитателей. А как Нам многие иностранные, равным образом и отлучившиеся из России Наши подданные, бьют челом, чтоб Мы им позволили в Империи Нашей поселиться: то Мы Всемилостивейше сим объявлением, что не только иностранных разных наций, кроме Жидов, благосклонно с Нашею обыкновенною Императорскою милостию на поселение в Россию приемлем и наиторжественнейшим образом утверждаем, что всем приходящим к поселению в Россию Наша Монаршая милость и благоволение оказывана будет, но и самим до сего бежавшим из своего отечества подданным возвращатця позволяем, с обнадеживанием, что им хотя б по законам и следовало учинить наказание, но однако ж все их до сего преступлении прощаем, надеясь, что они, возчувствовав к ним сии Наши оказываемыя Матерния щедроты, потщатца, поселясь в России, пожить спокойно и в благоденствии, в пользу свою и всего общества. Где и же и в которых местах упомянутым выходящим в Нашей пространной Империи селитца, и в прочем все, что до распоряжения к тому принадлежит, о том мы Нашему Сенату, благопристойное определение учиня, публиковать повелели».

«Немцы до сих пор в нашем крае составляют совершенно обособленный тип; они не смешиваются браком ни с одной народностью. Улицы в их селениях (колонках, как называют русские) – прямые и пересекаются такими же поперечными, образуя кварталы; способ постройки и расположение дворов колонисты усвоили от русских крестьян, но внутреннее расположение жилищ, обстановка и чистота резко отличаются от крестьянских: у них нет ни русских палатей и нар, ни громадной печи; полы всегда выметены и при входе усыпаны свежим песком. Немцы большие охотники до пестрого убранства комнаты: столы, скамейки, сундуки, шкафы, часто ставни и двери, большей частью, пестрят яркими красками. В каждом доме стоит в углу лучшей комнаты высокая двухспальная кровать с пестрым пологом, массой подушек и ловко взбитым пуховиком вместо одеяла; здесь помещается глава семейства с своей супругой, остальные члены размещаются на ночь на полу, или в другой комнате на постели, но без полога. Одежда колонистов-мужчин состоит: летняя – из картуза, белой рубахи, темносиних, коричневых или черных холщевых панталон, черной или пестрой жилетки, с стеклянными или металлическими пуговицами, из кафтана, длиннополого сюртука или куртки темной материи; лаптей они не носят; бороду и усы бреют. Женщины носят летом короткие теминосиние холщевые домашнего изделия, в будни, и цветные по праздникам, юбки; передники, белые рубашки и кофты преимущественно темных цветов; на голове платок, а на ногах белые, синие или пестрые чулки – своей работы. Зимою немцы ходят в овчинных тулупах, полушубках и меховых шапках. Между девушками встречаются очень красивые, но почти все молодые мужчины худощавы и узкогруды. Колонисты большей частью грубы и невежливы, характер их настойчив и упрям. Они составляют весьма живучую и плодовитую расу.
<…>Более половины здешних колонистов почти совершенно не говорят по-русски, что же касается до женщин, то едва ли найдутся две или три в каждом селении, умеющих сказать несколько русских слов. Колонисты на русских не женятся, обрядовая жизнь не поддавалась до сих пор обрусению и сохранялась более столетия совершенно своеобразною».
Из книги «Народные обычаи, обряды, суеверия и предразсудки крестьян Саратовской губернии». Собраны в 1861 – 1888 годах чл. сотр. А.Н.Минхом.

Сайт по истории немцев Поволжья

Mon, 01 Jun 2009 14:19:30 GMT

Вот тут Алексей Зимин может стать главным редактором года, а Слава Курицын - писателем года. Всем добрый вечер.

Sun, 12 Apr 2009 08:33:32 GMT

Протопресвитер Александр Шмеман в своем дневнике записывает:

Великий Понедельник. 19 апреля 1976

Конечно, все это с детства, все это жизнь самого детства в душе. Сращенность Страстной с расцветающими каштанами на Bl. De Courcelles, с парижской весной. Но разве только? Вчера пытался изобразить, дать образ Страстной - ее нарастания, ее ритма, ее "логики". Нет, выдерживает испытанье и раздумья, и анализа. Удовлетворяет и сердце, и душу, и разум. Ничего прекраснее человечество не создало, прекраснее в глубочайшем смысле этого слова, как совпадение всех "потребностей", как ответа, превосходящего вопрос. В тот-то и дело, однако, что это не столько "создано", сколько увидено, пережито - в ответ на дар и явление. Что создать это было бы невозможно. Что все из, скупых в своей абсолютной полноте, слов Евангелия, от самого Христа.
И вот грустное чувство: почему этого не видят, не принимают? "Всуе мятошася земнороднии…" Все им кажется, что еще что-то нужно. Тогда как если бы увидели все это изнутри Страстной Седмицы: эту борьбу света с тьмой, это нисхождение в смерть, это одновременно и явление зла во всей его силе, и разрушение его, нашли бы ответ, который с такой страстью ищут и все находят в жалких идолах (старообрядчество!). Мироотрицание и мироутверждение. Лазарь и вербное "радуйтесь и паки реку - радуйтесь" - в начале Страстной и потом поразительное одновременное нарастание тьмы (вплоть до "и начал ужасаться и тосковать", до "Или?, Или?…") и света ("Ныне прославился Сын Человеческий…" и до белой тишины Великой Субботы). Где же еще искать "разрешения проблем"? Где, прежде всего, понять сущность этих проклятых проблем? Где увидеть, ощутить, наконец, тот единственный луч, который и освещает, и разрешает все?..

Великий понедельник, 24 апреля 1978
Лазарева суббота. Вербное воскресенье. Подъем, радость, чувство прикосновения, причастия к "единому на потребу". И, как особая милость, совсем исключительная лучезарность, солнечность, легкость этих двух дней, цветущих деревьев, пасхально радостных желтых форситий... В субботу после Литургии ездили на кладбище. Лазарева суббота - это больше чем какой-либо другой день, больше чем Пасха, - день для кладбища, потому что это день "общего воскресения уверения...". Вчера, между службами, весь день дома (хотя и с прогулкой вдоль Bronx River). Писал о Варшавском, как всегда, мучительно "рожая" тон, звучанье, ту невыразимую "суть", "выражением невыразимости" которой должна эта статья, или хотя бы я так надеюсь, быть... Вечером первая Страстная утреня. Единственное, что мешает "отдаться", - это чувство ответственности за все мелочи... В эти дни хочется полной безбытности или хотя бы облегчения груза жизни, а вот это-то и невозможно. Понимаю нутром чеховского архиерея, ставшего в предсмертном сне опять Павлушей, свободным ребенком. Но, конечно, соблазн этот не христианский - ибо настоящее христианство состояло бы в "одухотворении" груза, а не в раздраженном желании бегства от него...

Много исповедей в эти дни. Почему люди так неудержимо, так почти систематически, хотя почти всегда подсознательно, портят жизнь друг другу! Между тем это именно так, это - суть "зла", и это так потому, должно быть, что "порча" эта есть изнанка той любви, для которой создан человек. Именно потому, что он создан для любви, человек, выпадая из нее, продолжает быть "связанным" этой неразрушимой связью, только теперь уже не с ближними, а с врагами. Сущность падшего мира: вражда всех ко всем, питаемая жаждой, неизбывностью любви, обреченностью человека на любовь.

Митрополит Сурожский Антоний. Воскресные проповеди

Неделя 6-я Великого поста. Вербное воскресенье. Вход Господень в Иелусалим

Во имя Отца и Сына и Святого духа.
Мы вступаем сегодня в страстные дни Господни, во время, когда сгустилась тьма и когда поднимается заря нового света, заря вечности, постижимая только тем, кто вместе со Христом вступает в эту тьму. Это – тьма и полумрак, сумерки, где перемешалась правда и неправда, где перемешалось все, что только может быть перемешано: Вход Господень в Иерусалим, такой торжественный, исполненный такой славы, одновременно весь построен на страшном недоразумении. Жители иерусалимские встречают Спасителя Христа с торжеством и ликованием, потому что ожидают, что Он освободит Свой народ от политического гнета; и когда окажется, что Спаситель пришел освободить людей и весь мир от греха, от неправды, от отсутствия любви, от ненависти, тогда от Него отвернутся с горечью, разочарованностью, и те, кто так торжественно Его встречали, обратятся во врагов. И в течение всей недели, все время тьма, сумрак чередуются с проблесками света...

И мы должны вступить в этот сумрак. Мы должны не только со Христом, но вместе со всеми теми, кто тогда Его окружал, войти в эти дни и найти свое подлинное место в этой тьме и в этом сумраке... Шаг за шагом мы можем следить за тем, что совершается со Спасителем Христом; но одновременно мы должны себе ставить вопрос: где мы стоим, где стою я, лично? Что у меня общего с Пречистой Девой Богородицей, Которая видит, как Ее Сын идет на погибель, как сгущается вокруг Него ненависть, как кольцо окружает Его: как страх и трусость, ненависть и ложь постепенно готовят Ему смерть? И как нам не понять, что может переживать Божия Матерь перед лицом предательства Иуды, отречения Петра, бегства учеников, лжесвидетельства на Сына Ее, суда неправедного, осмеяния, избиения – и наконец, крестной смерти Спасителя Христа? Как мы на все это отзываемся? Когда мы услышали об этом в святом Евангелии, когда мы слышали весть об этом в церковной молитве и песне – с чем выходим мы из храма? Большей частью идем забыться, отдохнуть душой, отдохнуть телом, готовясь к следующей службе, или уходя вовсе в мирскую жизнь. А Страстная седмица длится изо дня в день, из часа в час, из мгновения в мгновение, – нет ей перерыва, она, как огненная река, течет, жгучим огнем попаляя все; одно сгорит, и ничего от него не останется, кроме пепла и позорного воспоминания, а другое устоит, как золото и серебро... Где мы будем тогда? Как переживем эти дни? С чем выйдем мы каждый раз из храма, и с чем встретим светлое Христово Воскресение? Оно – провозвестник нашей встречи в конце времен, нашей встречи после нашей смерти, со Христом, Который нас возлюбил до креста и Который нам поставил вопрос: А ты – отозвался ли на все, что тебе было дано знать о Божественной любви, воплощенной, распятой, воскресшей? Поставим себе вопрос о том, на кого из апостолов мы можем быть похожи? На Фому ли, который говорил своим соапостолам: Пойдем с Ним и умрем с Ним, если нужно?.. На Петра, который по страху отрекся от Него трижды? На Иуду, который Его предал? Где мы находимся в этой людской толпе? Кто мы? Поставим себе этот вопрос каждый раз, когда мы выйдем с богослужения, каждый раз, когда мы будем на него приходить: и тогда, может быть, что-нибудь проснется в нашей душе, что-нибудь дрогнет. Может быть, тогда эта Страстная седмица окажется и для нас, как в прошлом для стольких она оказывалась, началом: началом нового понимания, новых переживаний и новой жизни. Аминь.

Thu, 02 Apr 2009 05:22:39 GMT

Бершидский - пожилая резонерша, Тимофеевский в Яндексе, фактчекинг Парфенова и вообще очень смешно

Sun, 29 Mar 2009 14:12:06 GMT

Брет Истон Эллис

интервью: Кирилл Куталов

Ваши книги похожи на киносценарии – обилие диалогов, детальное описание помещений, внешности. Это сознательный стилистический прием, или вы пишете с рассчетом на будущую экранизацию?

На самом деле все зависит от персонажей и от главного героя. Я не могу сказать, что я сознательно пишу в кинематографическом стиле. Это происходит неосознанно. Я думаю, что каждый, кто испытал на себе влияние кино, вырос под влиянием кинематографа, пишет более-менее кинематографично. Для меня это даже странно, поскольку мои книги не очень похожи на кино, которое требует вполне определенных вещей – линейной истории, приятных персонажей, счастливого конца и так далее. Я имею в виду крупнобюджетное голливудское кино. Мои книги не очень-то вписываются в эту схему. Я работаю так, как мне представляется должен работать писатель. Иногда это выглядит кинематографично, но, например, книга, над которой я работаю сейчас – она не настолько кинематографична, наоборот, она очень, я бы сказал, внутренняя.

Иными словами, вы не выбираете, как должна быть написана книга – как роман или как сценарий.

Я не думаю, что сценарии, которые я пишу, когда работаю для кино, способны развиться в хорошую книгу. И наоборот, книги, которые я хотел бы написать, вряд ли могут быть успешно экранизированы. Для меня это совершенно разные виды творчества. Лучшие книги не обязательно становятся хорошими фильмами, а лучшие сценарии как правило похожи просто на очень плохой роман (смеется). Я разделяю два эти ремесла.

В “Американском психопате” ваши персонажи говорят о мужской моде и стиле примерно столько же, сколько герои классической литературы обсуждают нравственные и религиозные проблемы – и, похоже, придают этому такое же значение. Вы утверждаете, что стиль – это новая этика, и выбор марки, например, одежды, приобретает больший вес, чем может показаться?

Да, это правда, и я согласен с этим. Как так получилось, почему это так – я не знаю. Мир рекламы пожрал нас всех. Он настолько всеобъемлющ, что давно уже стал нашей единственной системой координат. Я знаю, что в этом есть и моя вина тоже, и не только как писателя, но и как человека. Иногда я тоже сужу о мире по лейблам, это происходит, например, в разговорах с друзьями – мы вдруг начинаем говорить о брендах или вообще о вещах, или о рекламе. Это уже настолько глубоко засело в нашей культуре, что составляет основу повседневной жизни.

Что на вас надето сейчас?

На мне черная футболка, кажется, Calvin Klein и джинсовые шорты Nike.

Ваша осведомленность в вопросах моды наводит на мысль, что вы много времени уделяете изучению модных журналов. Это обязательная часть вашей работы? Что вы читаете?

Я действительно читал много модных журналов, особенно когда я работал над “Американским психопатом”. Кроме этого, когда я писал “Гламораму”, я много времени проводил в модной тусовке, но эти времена позади. На самом деле, я никогда особенно не интересовался модой и мужской модой в особенности, я вообще довольно просто одеваюсь. У меня есть пара костюмов, но в основном моя одежда – это джинсы и футболки. Мне не интересна мужская мода. Мне, наверное, не стоит так отвечать журналу GQ (смеется), но это правда. Когда я писал “Американского психопата”, мужская мода была очень строгой – все носили костюмы и галстуки, но эти времена прошли. Мне кажется, с тех пор мода очень изменилась, гораздо больше людей носят casual, и это стало гораздо более приемлемо. Лично я надеваю галстук не чаще раза в год, а в начале девяностых носил его постоянно.

“Американский психопат”, и “Гламорама” написаны от первого лица – часто создается ощущение, что автор и герой сливаются. И если это так, то как быть с оборотной стороной ваших персонажей, например, с маньяком Патриком Бейтменом? Насколько он – ваше alter ego?

Конечно, отрицательные персонажи не берутся ниоткуда – это я их создаю, они – часть меня. И мое критическое отношение к Патрику Бейтмену или Виктору Варду – это в том числе и критическое отношение ко мне самому. Я не думаю, что можно написать роман вроде “Американского психопата” или “Гламорамы”, не идентифицируя себя с повествователем (главным героем), или по меньшей мере не стараясь как можно глубже проникнуть в этот образ, в этот психоз или невроз, словом, во все их проблемы. Я бы сказал, что из всех моих романов “Американский психопат” наиболее автобиографичен. Это не значит, что я убиваю проституток, или что я какой-то псих, но когда я писал этот роман, меня одолевали очень мрачные и депрессивные мысли, мне не нравилось все, что я видел, и я думаю, все это нашло свое отражение в книге. Но так обычно и происходит – по любой книге можно сказать, что происходит в данный момент с автором.

Как по-вашему, может ли литература и особенно кино в современном мире служить своего рода каналом для отвода агрессивных импульсов общества? Я имею в виду следующее: не будучи в состоянии позволить себе в обычной жизни, комфортной и стабильной, проявлений своих темных инстинктов, человек идет в кино, смотрит садистское порно или фильм ужасов, и в некотором смысле очищается, если не излечивается. Вы оставляете за своими текстами возможность такого воздействия?

Если развивать вашу мысль, то можно сказать, что книги или фильмы определенного рода наоборот должны заставлять людей выходить на улицы и убивать. Я в это не верю. Не думаю, что художественные артефакты – кино, литература, рэп или хип-хоп или что бы то ни было еще могут побуждать людей к насилию. Мне кажется, что импульсы к этому в обществе совершенно другие. Я так же не думаю, что литература или кино могут снимать напряжение так, как вы говорите, я вообще не уверен, что между насилием и искусством есть какая-то связь.

Зато общество так или иначе на “художественные артефакты” реагирует, по крайней мере, в Европе. Ощущаете ли вы какое бы то ни было цензурное или политическое давление? Часто ли вам говорят, что вы “слишком далеко зашли”, и что вы на это отвечаете? Что для вас значит слово “политкорректность”?

Я думаю, что политкорректность закончилась, по крайней мере, в это стране. Новое поколение вообще не знает, что это такое. Я начинал писать в эпоху, когда велись настоящие войны, причиной которых была попытка загнать искусство в рамки политкорректности, и “Американский психопат” был опубликован в самый разгар этих войн. Я бы не сказал, что в это время была какая-то особая цензура, в США нет понятия “цензура”, но многое – книги, музыка, особенно рэп, фильмы – вытеснялись на обочину. Делалось все возможное, чтобы результаты творчества такого рода были недоступны широкой публике. Но поколение сменилось и теперь уже так не происходит. То же самое и с понятием “слишком далеко зайти”. Я не знаю, что это такое. Я пишу художественную литературу, фикшн, романы, и все, что происходит внутри обложки этих романов, все придумано. И я, если честно, не понимаю, как люди могут так бурно реагировать на книги, как будто в них проливается настоящая кровь. Наверное, у этих людей очень мало проблем в реальной жизни, если они могут прочитать книгу и так сильно по ее поводу расстроиться.

Ну а как же Мишель Уэльбек, который даже из Франции сбежал и спрятался от журналистов после того, как против него выдвинули обвинения в национализме?

Я знаю Мишеля и нахожу это смешным. Он спокойно может жить во Франции, ему просто не хочется там жить. Он явно себя переоценивает. Вы хотите сказать, что его кто-то застрелит, если он выйдет на улицу в Париже? Это смешно. Я люблю его книги, я считаю “Элементарные частицы” лучшей книгой, написанной в Европе за последние семь – десять лет, но мне кажется, он слишком круто поступает, прячась в Ирландии от неких мифических охотников за его головой. Он может спокойно вернуться во Францию.

Я бы хотел поговорить с вами о терроризме. Виктор Вард из “Гламорамы” не устает восхищаться красотой террористов – бывших моделей. Современные террористы, похоже, взяли ваш рецепт на вооружение – они используют медиа, делают заявления для прессы, появляются в музыкальных клипах. “Гламорама” написана до разрушения WTC. Вы ощущаете себя человеком, который предсказал появление новой мутации терроризма – медиа-терроризма?

Нет, совершенно не ощущаю. Видите ли, когда я собирал материал для “Гламорамы” и читал массу литературы о терроризме – романы, документальные книги, газеты – я даже подумать не мог ни о чем настолько ужасающем, как 11 сентября, мое воображение не простиралось так далеко. Я бы просто не смог предсказать что-то подобное. С другой стороны, все сейчас используют масс-медиа и интернет, да и видео свое записать тоже особого труда не составляет – это естественное следствие технологического прогресса.

Хорошо, я поставлю вопрос по-другому. Что вы чувствовали 11 сентября?

У меня в тот год было ужасное лето. Худшее лето за всю мою жизнь. У меня были серьезные проблемы со здоровьем, я вообще не мог спать, у меня было ощущение, что за мной кто-то охотится и так далее. 10 сентября пришли результаты томограммы мозга, которые подтвердили, что со мной все в порядке, и я впервые за год, наверное, смог нормально заснуть и выспаться. А утром одиннадцатого, после моего последнего визита к врачу, первый самолет врезался в WTC. В этом, конечно, была некая мрачная ирония, потому что все мои проблемы как-то сразу потускнели на фоне этой трагедии. На самом деле, я предпочитаю не говорить о своих чувствах относительно 11 сентября, потому что мои чувства совершенно ничего не значат по сравнению с тем, что случилось. Многие мои друзья, писатели и журналисты, довольно много говорили и писали о том, что они испытывали в тот день – мне это совсем не по душе. Я даже не знаю, что по этому поводу можно сказать. После 11 сентября изменилось все. Это звучит как банальность, но по другому не скажешь.

Не думаете ли вы, что недавние взрывы в Мадриде, как и 11 сентября – своего рода отрепетированный сценарий, скопированный с какого-нибудь голливудского фильма?

Да, конечно. Самый грандиозный голливудский фильм – это и есть 11 сентября. По напряженности, по прописанности сценария. В каком-то извращенном смысле это и есть голливудский фильм. Интересно также, как подобные события представлены, скажем, в новостях – это буквально роман, литературный текст: теракт, скорбь, комментарии, расследование. Похоже на то, как устроен роман: завязка, развития действия, кульминация, развязка… Точно то же происходит и с войной: войну показывают как телесериал: солдаты становятся звездами, Джессика Ланж становится героем войны… Это все выглядит невероятно фальшиво и надумано, создается впечатление, что за всем за этим стоит какой-то режиссер. Был момент, когда люди смотрели телевизор и спрашивали: итак, кого мы будем бомбить сегодня? У некоторых каналов даже музыка на заставках к материалам про войну была другая – более драматичная, другие хвалились тем, что они лучше снимают в пустыне, и все это походило на какое-то реалити-шоу. Было очень грустно на это смотреть.

В “Гламораме” в сцене с взрывом в отеле по руинам проходят знаменитости – мимо следов катастрофы и без малейших следов повреждений. Вы стали международной знаменитостью. Это дает вам ощущение бессмертия?

Определенно нет (смеется). Странно, что вы назвали меня международной знаменитостью – я себя так совсем не ощущаю. И особенно в сравнении со знаменитыми актерами, спортсменами или рок-звездами. Писатель не может быть очень знаменитым, независимо от того, насколько ты популярен или сколько книг ты продал. Писателя никто не знает. Когда я куда-нибудь иду, ко мне никто не подходит и не просит дать автограф. Быть писателем довольно прикольно – ты можешь быть известным, люди могут знать твое имя, но вместе с тем ты живешь инкогнито. Твое лицо не появляется на обложке журнала и у тебя есть пространство для личной жизни. Что же касается бессмертия, то его скорее дает уверенность в том, что книги не обращаются в прах, что люди всегда будут тебя читать. С другой стороны, каждый, у кого есть компьютер и тем более свой веб-сайт может чувствовать себя бессмертным, например, ведя онлайн-дневник. Хотя, конечно, может быть, если бы я не был Бретом Истоном Эллисом, я бы говорил совсем другие слова. Может быть, я бы чувствовал, что мне нужно сделать нечто, чтобы оставить свидетельство того, что я вообще был.

Может быть, в лицо вас знают действительно немногие, но ваше имя точно известно…

Да, что правда, то правда. Когда я называю свое имя, определенная реакция имеет место. Именно поэтому я предпочитаю называть себя вымышленным именем.

В ваших книгах есть один навязчивый мотив, идея-фикс – поверхность. Все действие происходит на поверхности – обложки модного журнала или телеэкрана – и даже когда вроде бы уходит вглубь, все равно остается на поверхности. Мир как огромная обложка. Заканчивается ли она где-нибудь? Другими словами, находите ли вы что-то настоящее в жизни – чему нет места на этой обложке? Сострадание при виде человеческой трагедии? Умиление при виде детей? Может быть, оргазм? Или все это лишь другие способы манипулирования сознанием?

Я думаю, что мои книги это и есть критика общества, которое пытается судить о мире поверхностно и не идти вглубь. Общества, в котором каждый зависит только от того, что он видит, непосредственно воспринимает и верит в то, что поверхность – это и есть истина. Я пытаюсь поколебать эту уверенность. Сейчас мы существуем в условиях тирании визуального образа, тирании имиджа. Визуальный образ определяет то, как мы живем, что мы считаем истиной, во что мы верим – все это находится на поверхности вещей. Проблема здесь в том, что поверхность часто бывает лжива. Она не имеет отношения к реальности. Чтобы пробиться к реальности нужно думать о том, что послужило причиной возникновения этих образов, как вообще возникла эта поверхность. И я бы не стал писать свои книги, если бы не верил, что поверхностью все не исчерпывается. Я могу сказать о себе, что чувствую свою вину за такое положение вещей, потому что довольно долгое время сам жил именно так, но за это время я многому научился. Главным образом – не верить в то, что мне показывают и во всем сомневаться. Я отдаю отчет в том, что в визуальный век весьма непросто устоять перед соблазном видимого образа и не поверить в то, что истина – за поверхностью, а не на ней. И это особенно важно сейчас, когда мы научились делать с визуальными образами все – мы можем их изменять, манипулировать с ними, использовать их по своему усмотрению. Я очень нервничаю, когда об этом думаю.

Вы можете предложить какой-нибудь способ противостоять этой тирании – я имею в виду, в обычной жизни, не уходя, скажем, в монастырь?

Может оказаться, что монастырь останется единственным выходом. Знаете, бывает сложно общаться с людьми, которые этого не чувствуют. Я знаю про себя, что стоит мне расслабиться, мной с легкостью можно будет манипулировать. Так и происходит. Телевизор, глянцевые журналы – нельзя забывать, что это только картинка, что реальность совсем другая. С другой стороны, иногда мне кажется, что кроме поверхности ничего не осталось, что это единственная реальность, которая у нас есть. Или, по крайней мере, что мы к этому идем.

Вы много смотрите телевизор?

Я много смотрел раньше – очень много. Сейчас я обычно работаю целыми днями. Иногда могу сделать перерыв, чтобы посмотреть какое-нибудь шоу, но как правило телевизор просто работает с выключенным звуком. Меня выводят из себя новости – чтобы успокоиться, я сажусь на информационную диету, три недели живу без новостей. Потом понемногу начинаю возвращаться к норме – читаю газеты, смотрю новости по телевизору… Мне это очень помогает – я стал гораздо менее нервным.

А интернетом много пользуетесь?

С интернетом то же самое, что и с телевизором – раньше я много сидел в интернете, но сейчас у меня мало времени, и я предпочитаю интернету чтение. Может быть, в будущем он будет занимать в моей жизни больше места.

Вы читали каких-нибудь современных российских писателей?

К сожалению, в Америке очень мало переводят европейских писателей, но я читал «Жизнь насекомых» Виктора Пелевина, и мне понравилось.

Мир ваших книг – это мужской мир. Полнота власти находится в руках мужчин, власти как финансовой, так и политической и сексуальной. Вы считаете, что разговоры об изменении баланса сил между мужчиной и женщиной в современном мире – только феминистская пропаганда?

Конечно пропаганда! (смеется) Мужчины по-прежнему все контролируют в этом мире, и то, что вы ставите вопрос так – тревожный сигнал. Я вообще не понимаю, почему мы об этом заговорили! Конечно, вы мне можете сказать, что на самом деле это женщины все контролируют, потому что они контролируют мужчин, но я не думаю, что это правда. Мужчина по-прежнему у руля хотя бы в силу своей генетической к тому предрасположенности, своей физиологии, своей грубости. Может быть, женщины умнее, и в каком-то смысле сферы влияния делятся поровну, я не знаю. Я вырос в неполной семье, отец покинул нас, когда я был ребенком и домом управляли мои две сестры и моя мать. Но даже несмотря на то, что я очень хорошо знаю, что такое сильная женщина, я всегда чувствовал влияние отца. Брутальное, грубое, но оно сохранялось даже после того, как он ушел из семьи! Я не исключаю, что именно этим обусловлен образ мужчины в моих книгах, и что все коренится в отношениях между моей матерью и моим отцом.

Вы работаете за компьютером или пишете от руки?

Я привык сперва писать рукой и только потом вносить все в компьютер. Когда я был студентом, я работал на пишущей машинке, а первый компьютер увидел в двадцать лет – я просто принадлежу другому поколению. Последнее время я больше времени провожу за клавиатурой, но тем не менее очень много пишу в свою записную книжку – наброски, детали, какие-то комментарии… Рукой писать удобнее – я могу, например, писать лежа на диване или сидя в машине в пробке, даже в кино, если фильм не очень интересный. Сам я никогда не думал, что буду проводить столько времени за компьютером, но сейчас так принято работать и от этого никуда не деться. Мне нравится ощущение, когда я пишу от руки, мне нравится это движение, мне нравится исписывать одну страницу за другой – для меня это очень органично и удобно. Но это объективно уходит в прошлое – сейчас гораздо более органично смотреть в экран, печатать, переставлять слова одним щелчком… Но по большому счету вряд ли это что-то меняет – не думаю, что работая за компьютером, я пишу лучше или хуже. У меня несколько компьютеров – здесь в Лос-Анджелесе у меня стоит на столе большой компьютер, еще у меня есть ноутбук…

А карманный компьютер у вас есть?

Нет, такого у меня нет. Да и вообще я не очень люблю портативные компьютеры и никогда не беру с собой ноутбук, когда путешествую или переезжаю.

Пьете ли вы кофе, когда работаете? Сколько литров выпиваете в день? Ваши герои курят – вы курите? Сколько сигарет в день? Вы предпочитаете работать на трезвую голову или вам нужны стимуляторы – кофе, алкоголь, мятные леденцы, может быть, еще что-нибудь?

Я вообще не могу писать под какими либо стимуляторами. Даже когда у меня похмелье, я не могу нормально работать. Насчет алкоголя, вы знаете, я встаю очень рано, и пить в такую рань – это плохая идея. Что же касается наркотиков, то свой первый роман, «Меньше чем ноль» я написал под спидом. Это был текст на 800 страницах без единого абзаца – это было совершенно невозможно читать.

Но тем не менее, «Меньше чем ноль» произвел грандиозный эффект…

Да – после того, как я в течение двух лет сокращал его и переписывал на трезвую голову. Мне нужно быть трезвым, чтобы писать, иметь абсолютно ясную голову. Особенно если я нахожусь в середине работы над романом. Я выпиваю утром пару чашек кофе, я пытаюсь как можно меньше курить. Это неплохо получается, потому что в доме, где я живу в Лос-Анджелесе я не могу курить – чтобы закурить мне нужно выходить на улицу. Вечером, когда работа закончена, я могу немного выпить.

Что вы обычно пьете?

Зависит от того, где я нахожусь. Я могу пить все, что угодно, но как правило пью вино. Возраст, знаете ли.

А музыку вы во время работы слушаете?

Раньше слушал, сейчас нет. А вообще я много музыки слушаю, даже очень много. Рок-н-ролл в основном.

У вас на столе стоит ваша фотография?

У меня на столе нет ни одной фотографии. На нем лежат только газеты, журналы, книги, счета и черновики, но никаких фотографий. Я не хочу никого видеть, когда работаю.

Книги, которые вы читаете во время работы над новым романом должны обязательно соотноситься с вашей работой или у вас остается время на чтение для удовольствия?

Я всегда читаю для удовольствия. Если мне не хватает времени, я лучше пораньше встану или попозже лягу, но время чтобы почитать найду. Для меня чтение и есть самое большое удовольствие. Выбор книг не обязательно сказывается на том, что и как я пишу. Знаете, некоторые писатели бросают читать на время работы над романом. Я с этим не согласен. Мне кажется, если ты читаешь хороший роман во время работы, он тебя вдохновляет, если ты читаешь плохой роман – он тебя тоже вдохновляет, потому что ты чувствуешь, что можешь написать лучше. Беспроигрышная ситуация.

Можно ли узнать, о чем ваш новый роман?

Он обо мне. Это очень автобиографичная история о Брете Эллисе.

Объявление
Завел новый блог на blogspot.com, трансляцию через rss можно получать тут.

Часть третья

Mon, 09 Mar 2009 09:01:39 GMT

Тригорин (ищет в книжке). Страница 121... строки 11 и 12... вот... (Читает.)
"Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее".

17 октября 1896 года, Петербург, после премьеры «Чайки»

«Антон спал, а в это же время не могла сомкнуть глаз Лидия Авилова. В отличие от Лики, у нее и в мыслях не было, что ее личная жизнь будет выставлена на всеобщее обозрение. Придя же на премьеру «Чайки», она увидела, как Нина дарит Тригорину медальон с зашифрованной гравировкой: «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее». На этот раз за указанным томом и страницей скрывался обещанный ответ Антона. Вернувшись домой, она напрасно искала это послание в его книгах. И лишь под утро ей пришло в голову, что он мог зашифровать фразу из ее собственного рассказа. Она раскрыла указанную страницу, нашла прозвучавшие со сцены номера строк: «Молодым девицам бывать в маскарадах не полагается». (Рейфилд).

Февраль 1897 года

«... из Петербурга пришло письмо от актрисы, которая вызывала у Чехова не меньший интерес и которой он посылал свои пьесы, - от Веры Комиссаржевской*****. У нее все еще хранился серебряный брелок Лидии Авиловой, передаренный ей Антоном в качестве сценического реквизита. Впрочем, эта безделица волновала его не больше, чем чучело чайки – Тригорина». (Рейфилд).

***** Вера Комиссаржевская – первая исполнительница Нины Заречной в «Чайке» Чехова. Умерла в 1910 году.

Май 1897 года. В.Ф. Комиссаржевская – А.П. Чехову

Напишите мне два слова в Астрахань, Летний театр. Я там пробуду до 16 июня. Пожелайте мне успеха. Между прочим, в бенефис ставлю "Чайку". Жетон****** Ваш со мной, если хотите, я его вышлю, напишите, по тому же адресу или по другому. Мы с Вами так мало знакомы, а мне это не кажется. Ужасно хотела Вас видеть и поговорить.

Напишите же, да? Жму крепко Вашу руку.
В. Комиссаржевская

****** тот самый серебряный брелок Авиловой

30 августа 1898 года, Мелихово. А.П. Чехов – Л.А. Авиловой

Я поеду в Крым, потом на Кавказ и, когда там станет холодно, поеду, вероятно, куда-нибудь за границу. Значит, в Петербург не попаду.

Уезжать мне ужасно не хочется. При одной мысли, что я должен уехать, у меня опускаются руки и нет охоты работать. Мне кажется, что если бы эту зиму я провел в Москве или в Петербурге и жил бы в хорошей теплой квартире, то совсем бы выздоровел, а главное, работал бы так (т. е. писал бы), что, извините за выражение, чертям бы тошно стало.

Это скитальческое существование, да еще в зимнее время, – зима за границей отвратительна, – совсем выбило меня из колеи.

Вы неправильно судите о пчеле. Она сначала видит яркие, красивые цветы; а потом уже берет мед.

Что же касается всего прочего – равнодушия, скуки, того, что талантливые люди живут и любят только в мире своих образов и фантазий, – могу сказать одно: чужая душа потемки.

Погода сквернейшая. Холодно и сыро.

Крепко жму Вам руку. Будьте здоровы и счастливы.
Ваш А. Чехов.

Примечание

Увидев в рассказе «О любви» «художественную оценку своей личности», Авилова отправила Чехову «неласковое» письмо. В своих воспоминаниях она приводила отрывок из него: «Сколько тем нужно найти для того, чтобы печатать один том за другим повестей и рассказов. И вот писатель, как пчела, берет мед, откуда придется... Писать скучно, надоело, но рука «набита» и равнодушно, холодно описывает чувства, которых уже не может переживать душа, потому что душу вытеснил талант. И чем холодней автор, тем чувствительней и трогательнее рассказ. Пусть читатель или читательница плачет над ним. В этом искусство».

1918
Лидия Авилова принята в члены Всероссийского общества писателей.

1924
Лидия Авилова возвращается в Москву после двухлетней эмиграции в Чехословакию.

1929
Лидия Авилова избрана почетным членом «Общества А.П. Чехова и его эпохи».

27 сентября 1943 года, Москва
Умерла Лидия Алексеевна Авилова (урожденная Страхова). «Похоронена в Москве, на Ваганьковском кладбище. За ее могилой долгое время никто не ухаживал, и она затерялась». (Wikipedia)

Лидия Авилова. «Пышная жизнь»

«Она бежит к дрожкам изо всех сил, с испуганным лицом и поднятыми плечами, готовая упасть на каждом шагу и не падая только по какой-то странной случайности. Ее ноги спотыкаются, заплетаются, семенят на месте, но она все-таки подвигается вперед и, наконец, падает на руки кучера. Он поднимает ее и сажает перед собой.
- Ишь ты! Выздоровела, - удивляется он. -- А весу в тебе никакого не осталось; что твой воробей.
Любка стыдливо смеется и заглядывает ему в лицо.
- Покатать, значит?
И они едут.

(...)

Любка вся сжалась и притаила дыхание. Оголившиеся исхудалые грязные ножонки ее торчат в стороу, руками она уцепилась за одежду кучера; ветер треплет ее волосы, а бледное, изморенное лицо ее выражает растерянность блаженства. Какой почет! Какая слава! Вот когда гордость ее вполне удовлетворена!
Гордость маленькой, ничтожной, еле живой Любки, в ее богатой, пышной, великолепной жизни».

Часть вторая

Mon, 09 Mar 2009 08:56:01 GMT

Тригорин (ищет в книжке). Страница 121... строки 11 и 12... вот... (Читает.)
"Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее".

30 декабря 1894 года

В письме к брату Александру Антон просит узнать адрес Авиловой – «вскользь, без разговоров».

11 февраля 1895 года, Петербург, Авилова впервые приглашает Чехова к себе домой, ее муж Михаил в командировке на Кавказе

«С девяти часов я начала ждать.
У меня был приготовлен маленький холодный ужин, водка, вино, пиво, фрукты. В столовой стол был накрыт для чая. Я представила себе так: сперва я затащу Чехова в детскую. Пусть позавидует. Дети еще не будут спать, а будут ложиться, а тогда они особенно прелестны. Самое веселое у них время. Потом мы пойдем пить чай. Потом перейдем в кабинет, где гораздо уютнее, чем в гостиной. Сколько необходимо сказать друг другу.
Ужинать позднее. Шампанского я не посмела купить. Чувствовалось, что это было бы чуть не оскорблением Мише.
Да и на то, что я купила, истратила денег больше, чем могла. (Помню, я решила: не заплачу по счету в свечную, подождут.)
В начале десятого раздался звонок.
(Вместо Чехова в гости приходят муж и жена, «Мишины знакомые, к которым он всегда тащил меня насильно, до того они были мне несимпатичны». – «Да, это мы, мы! – закричала В.У. – А Михаил Федорович на Кавказе? Ха! ха! ха!» – «Конечно, пришлось пригласить их в гостиную. Тускло горела большая лампа, и весь воздух был пропитан тоской»).
На наших больших столовых часах было половина одиннадцатого. Ясно, что Антон Павлович не придет, и я уже была этому рада. Все равно все пропало.
Вдруг в передней раздался звонок, и я услышала голос Антона Павловича.
(«Вошел Антон Павлович, и я представила друг другу своих гостей. Какой это был взрыв хохота!.. – Как? Антон Павлович Чехов? И Лидия Алексеевна не предупредила нас, что ждет такого гостя? Как мы счастливо попали! Вот когда вы ответите мне, Антон Павлович, на вопросы, которые я ставила себе каждый раз, как читала ваши произведения. Я хочу, чтобы вы ответили. (...) Антон Павлович защищался слабо, нехотя, говорил односложно. Он сидел над своим стаканом чая, опустив глаза. Но вдруг Ш. встал и сказал жене: – Вера, нам пора домой. (...) Дверь хлопнула, и мы с Антоном Павловичем в изнеможении перешли в кабинет»).
– Вам надо лечь спать, – сказал Чехов, – вас утомили гости. Вы сегодня не такая, как раньше. Вид у вас равнодушный и ленивый, и вы рады будете, когда я уйду. Да, раньше... помните ли вы наши первые встречи? Да и знаете ли вы?.. Знаете, что я был серьезно увлечен вами? Это было серьезно. Я любил вас. Мне казалось, что нет другой женщины на свете, которую я мог бы так любить. Вы были красивы и трогательны, и в вашей молодости было столько свежести и яркой прелести. Я вас любил и думал только о вас. И когда я увидел вас после долгой разлуки, мне казалось, что вы еще похорошели и что вы другая, новая, что опять вас надо узнавать и любить еще больше, по-новому. И что еще тяжелее расстаться...
Он сидел на диване, откинувшись головой на спинку; я – против него на кресле. Наши колени почти соприкасались. Говорил он тихо, точно гудел своим чудесным басом, а лицо у него было строгое, глаза смотрели холодно и требовательно.
– Знали вы это?
У меня было такое чувство, точно он сердится, упрекает меня за то, что я обманула его; изменилась, подурнела, стала вялая, равнодушная и теперь не интересна, не гостеприимна и, сверх того, устала и хочу спать.
«Кошмар», – промелькнуло у меня в голове.
– Я вас любил, – продолжал Чехов уже совсем гневно и наклонился ко мне, сердито глядя мне в лицо. – Но я знал, что вы не такая, как многие женщины, которых и я бросал и которые меня бросали; что вас любить можно только чисто и свято на всю жизнь. И вы были для меня святыней. Я боялся коснуться вас, чтобы не оскорбить. Знали ли вы это?
Он взял мою руку и сейчас же оставил ее, как мне казалось, с отвращением.
– О, какая холодная рука!
И сейчас же он встал и посмотрел на часы.
– Половина второго. Я успею еще поужинать и поговорить с Сувориным, а вы ложитесь скорей спать. Скорей». (Л.А.Авилова).

12 февраля 1895 года, Петербург. А.П. Чехов – Л.А. Авиловой

Многоуважаемая Лидия Алексеевна!

Вы не правы, говоря, что я у Вас скучал бессовестно. Я не скучал, а был несколько подавлен, так как по лицу Вашему видел, что Вам надоели гости. Мне хотелось обедать у Вас, но вчера Вы не повторили приглашения, и я вывел заключение опять-таки, что Вам надоели гости.

Буренина я не видел сегодня и, вероятно, не увижусь с ним, так как постараюсь завтра уехать к себе в деревню. Посылаю Вам книжку и тысячу душевных пожеланий и благословений. Пишите роман.

Искренно преданный
А. Чехов.

Февраль – март 1895 года

«Она закажет брелок с выгравированным на нем названием чеховской книги, номером страницы и строки и анонимно пошлет его Антону. Зашифрованную строчку он найдет в рассказе «Соседи»: «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее». Лидия Авилова тогда еще не знала, что, покидая Петербург 16 февраля, Антон решил использовать ее подарок как решающий штрих в новой комедии, которой суждено будет стать одной из самых жестоких пьес современности». (Рейфилд).

«...И я решила. Он уехал потому, что я оттолкнула его. Да, конечно, я оттолкнула! Я причинила ему боль. И он не знает, в каком я была состоянии... и какое это было ужасное недоразумение... и как мне тяжело.
Промучившись еще дня два, я приняла решение. В ювелирном магазине я заказала брелок в форме книги. На одной стороне я написала: «Повести и рассказы. Соч. Ан.Чехова», а с другой – «Стран. 267, стр. 6 и 7».
Если найти эти строки в книге, то можно было прочесть: «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее».
Когда брелок был готов, я вырезала в футляре напечатанный адрес магазина, запаковала и послала в Москву брату. А его просила отнести и отдать в редакцию «Русской мысли».
Брат передал футляр Гольцеву для передачи Антону Павловичу.
Я сделала все это с тоски и отчаяния, перемахнула, лишь бы Антон Павлович не чувствовал себя отвергнутым и лишь бы не потерять его совсем. Адрес же вырезала, чтобы не было явного признания, чтобы все-таки оставалось сомнение для него, а для меня возможность отступления. Не могла же я отдать ему свою жизнь! Разве что сразу четыре жизни: мою и детей. Но разве Миша отдал бы их мне? И разве Антон Павлович мог их взять?» (Л.А. Авилова)

«Брелок, полученный Антоном от Лидии Авиловой, едва ли можно понимать иначе как объяснение в любви. Реакция Чехова была более сдержанной, чем это описано в ее мемуарах, а что касается его участия в ее литературной карьере, то для Шавровой**** он сделал несравнимо больше и ничем не возразил на нелестное мнение Буренина: Авилову «лучше – не печатать». Стоило Авиловой сделать шаг навстречу, как Антон прибегнул к оборонительным маневрам. Лейкин, знавший ее лично, записал в дневнике 9 марта по дороге в Мелихово: «От Горбунова поехал в библиотеку Страхова на Плющиху, где остановилась Л.А. Авилова, и пил у ней чай. Она в горе, она десять дней тому назад писала из Москвы Чехову письмо в имение и звала его в Москву, а он и сам не приехал и не ответил, она справилась в «Русской мысли», в имении ли он теперь, а ей ответили, что уехал в Таганрог, а я сообщил ей, что мне в «Русской мысли» сказали, что он в имении, ждет меня, и я завтра еду к нему». (Рейфилд).

**** Елена Шаврова, писательница, любовница Чехова. Умерла в 1937 году.

«Одно для меня было ясно: ничего не могло быть понятнее, естественнее и даже неизбежнее, чем то, что я полюбила Чехова. Я не могла не восхищаться не только его талантом, но и им самим, всем, что он говорил, его мыслями, его взглядами. Правда, говорил он мало, но и этими короткими фразами точно освещал жизнь всей своей большой, сложной, благородной личностью». (Л.А. Авилова).

1896 год

У Авиловой выходит первый сборник «Счастливец и другие рассказы».

Февраль 1896 года, Петербург, бал-маскарад в театре Суворина

«...одетой в черное домино Лидии Авиловой повезло несравнимо больше. Она ждала от Антона ответа на годом раньше посланный ею серебряный брелок с гравировкой. Тот обещал ответить ей со сцены в день премьеры новой пьесы «Чайка». (Рейфилд).

Часть первая

Mon, 09 Mar 2009 08:50:53 GMT

Тригорин (ищет в книжке). Страница 121... строки 11 и 12... вот... (Читает.)
"Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее".

24 января 1889 года, Петербург

«Чехов побывал у редактора «Петербургской газеты» Худекова. Ему весьма приглянулась его жена, однако не она, а ее сестра вдруг проявила к нему свои чувства. Лидия Авилова, мать двоих детей* и сочинительница детских рассказов, воспылала к Чехову любовью. Рассчитывать на взаимность было делом почти безнадежным – Антон избегал связей с обремененными семьей дамами, – и все же она возомнила себя главной женщиной его жизни и героиней некоторых его рассказов. С женщинами иного рода все обстояло гораздо проще». (из книги Дональда Рейфилда «Жизнь Антона Чехова»).

«А что представляла из себя я! Девушку с Плющихи, вышедшую замуж за только что окончившего студента, занимавшего теперь должность младшего делопроизводителя департамента народного просвещения. Что было в моем прошлом? Одни несбывшиеся мечты. Я была невестой человека, которого, мне казалось, я горячо любила. Но я в нем разочаровалась и взяла свое слово обратно. И из всего этого, очень тяжелого для меня, переживания я вынесла твердое решение: не поддаваться более дурману влюбленности, а выбрать мужа трезво, разумно, как выбирают вещь, которую придется долго носить. И я выбрала и гордилась своим выбором. Он был очень умен, очень способен и, помимо университета, приобрел много разнородных знаний благодаря своей любознательности и любви к чтению». (Л.А.Авилова. «А.П. Чехов в моей жизни»).

* К моменту знакомства Чехову исполнилось 29 лет, а Авиловой то ли 24, то ли 25 (точная дата ее рождения неизвестна). Сама Авилова пишет в воспоминаниях, что на встречу с Чеховым она пришла, оставив дома своего первенца – девятимесячного Леву.

«Как трудно иногда объяснить и даже уловить случившееся. Да, в сущности, ничего и не случилось. Мы просто взглянули близко в глаза друг другу. Но как это было много! У меня в душе точно взорвалась и ярко, радостно, с ликованием, с восторгом взвилась ракета. Я ничуть не сомневалась, что с Антоном Павловичем случилось то же, и мы глядели друг на друга удивленные и обрадованные». (Л.А. Авилова).

31 января 1889 года, Петербург, премьера «Иванова»

Лидия Авилова: «Антон Павлович сдержал свое слово и прислал мне билет на «Иванова». (...) Какой он стоял вытянутый, неловкий, точно связанный. А в этой промелькнувшей улыбке мне почудилось такое болезненное напряжение, такая усталость и тоска, что у меня опустились руки. Я не сомневалась: несмотря на шумный успех, Антон Павлович был недоволен и несчастлив». (цитата по Рейфилду).

Ноябрь 1889 года

«В жизнь Антона вошла новая женщина. Как и Маша**, она окончила курсы Герье и теперь преподавала в женской гимназии Ржевской. Это была Лидия Мизинова: Чеховы стали звать ее Ликой, как и актрису Лидию Ленскую. Лучший портрет Лики мы встречаем в воспоминаниях Татьяны Щепкиной-Куперник, понимавшая толк в женской красоте***: «Настоящая Царевна Лебедь из русской сказки. Ее пепельные вьющиеся волосы, чудесные серые глаза под «соболиными» бровями, необычайная мягкость и неуловимый «шарм» в соединении с полным отсутствием ломанья и почти суровой простотой – делали ее обаятельной». (Рейфилд).

** Мария Павловна Чехова, сестра А.П. Чехова
*** поэтесса, переводчица, драматург, правнучка знаменитого актера Михаила Щепкина. Была любовницей А.П. Чехова и любовницей его любовницы актрисы Лидии Яворской. Умерла в 1952 году.

Январь 1892 года, Петербург, прием у С.Н. Худекова в честь 25-летия «Петербургской газеты»

«И вдруг я увидела в зеркале две поднимающиеся фигуры. Случается, что один взгляд снимает моментальную фотографию и сохраняет ее в памяти на всю жизнь. Я как сейчас вижу непривлекательную голову Суворина, а рядом молодое, милое лицо Чехова. Он поднял правую руку и откинул назад прядь волос. Глаза его были чуть прищурены, и губы слегка шевелились. Вероятно, он говорил, но я не могла этого слышать.

(...)

- А не кажется вам, - не отвечая, заговорил Антон Павлович, - не кажется вам, что когда мы встретились с вами три года назад, мы не познакомились, а нашли друг друга после долгой разлуки?
- Да... - нерешительно ответила я.
- Конечно, да. Я знаю. Такое чувство может быть только взаимное. Но я испытал его в первый раз и не мог забыть. Чувство давней близости. И мне странно, что я все-таки мало знаю о вас, а вы - обо мне». (Л.А.Авилова).

Иван Бунин о Лидии Авиловой:

«Вся бледная, с белыми волосами, с блестящими глазами… Молодая девушка с розами на щеках… Я любил с ней разговаривать как с редкой женщиной, в ней было много юмора даже над самой собой, суждения ее были умны, в людях она разбиралась хорошо. И при всем этом она была очень застенчива, легко растеривалась, краснела…».

19 марта 1892 года, Мелихово. А.П. Чехов – Л.А.Авиловой

Ваш рассказ «В дороге» читал. Если бы я был издателем иллюстрированного журнала, то напечатал бы у себя этот рассказ с большим удовольствием. Только вот Вам мой читательский совет: когда изображаете горемык и бесталанных и хотите разжалобить читателя, то старайтесь быть холоднее – это дает чужому горю как бы фон, на котором оно вырисуется рельефнее. А то у Вас и герои плачут, и Вы вздыхаете. Да, будьте холодны.

(...)

Ваше письмо огорчило меня в поставило в туник. Вы пишете о каких-то «странных вещах», которые я будто бы говорил у Лейкина, затем – просите во имя уважения к женщине не говорить о Вас «в этом духе» и, наконец, даже – «за одну эту доверчивость легко обдать грязью»... Что сей сон значит? Я и грязь... Мое достоинство не позволяет мне оправдываться; к тому же обвинения Ваши слишком неясны, чтобы в них можно было разглядеть пункты для самозащиты. Насколько могу понять, дело идет о чьей-нибудь сплетне. Так, что ли? Убедительно прошу Вас (если Вы доверяете мне не меньше, чем сплетникам), не верьте всему тому дурному, что говорят о людях у вас в Петербурге. Или же если нельзя не верить, то уж верьте всему, не в розницу, а оптом: и моей женитьбе на пяти миллионах, и моим романам с женами моих лучших друзей и т. п. Успокойтесь, бога ради. Если я недостаточно убедителен, то поговорите с Ясинским, который после юбилея вместе со мною был у Лейкина. Помню, оба мы, я и он, долго говорили о том, какие хорошие люди Вы и Ваша сестра... Мы оба были в юбилейном подпитии, но если бы я был пьян как сапожник или сошел с ума, то и тогда бы не унизился до «этого духа» и «грязи» (поднялась же у Вас рука начертать это словечко!), будучи удержан привычною порядочностью и привязанностью к матери, сестре и вообще к женщинам. Говорить дурно о Вас да еще при Лейкине!
Впрочем, бог с Вами. Защищаться от сплетен – это все равно что просить у жида взаймы: бесполезно. Думайте про меня, как хотите.

Wed, 28 Jan 2009 05:21:58 GMT

Протопресвитер Александр Шмеман в своем дневнике записывает:

Kuopio. Четверг, 25 сентября 1975

Одиннадцать часов вечера, в резиденции архиепископа Павла в Куопио. Весь день - то есть пять с половиной часов - вчетвером в машине. Оо. Пурмонен, Могилянский и Кирилл Гундяев, утром приехавший из Ленинграда. Осенний, ясный, но с облаками день. Сосны, березы, озера, пустынно - необыкновенно похоже на наши [холмы] Laurentides в Квебеке.

Центр Финской Церкви: архиепископия, правление, семинария - ультрамодерная постройка. Все блещет чистотой, все вылизано. Архиепископ Павел, которого я уже знаю по Аляске, - то же светлое впечатление. Ужин с ним и о.К.Гундяевым. Потом всенощная под Иоанна Богослова в семинарской церкви. Классическая "русская" всенощная, только по-фински. Но этот язык, в котором гласные доминируют над согласными, - красив и удивительно хорошо подходит к нашим мелодиям. После всенощной - прием и чаепитие в семинарии, ректор которой "наш" Матти Сидоров, переводчик моих книг… Все очень дружно и трогательно: студент играет на флейте, другой поет. Все красавцы-блондины…

Под конец прогулка по мокрой, пустой улице с о.Кириллом. Разговор о Церкви в России, о диссидентах. Гундяев - "никодимит" (ему двадцать девять лет, и он уже архимандрит и ректор Академии!), то есть умница и "clever" <ловкий, искусный>. Но то, что он говорит и как, кажется мне и искренним, и правильным.

Mon, 05 Jan 2009 16:00:21 GMT

Протопресвитер Александр Шмеман в своем дневнике записывает:

Воскресенье, 26 декабря 1976

Рождество. Полная мера радости. Службы, елка со всеми внуками, а сегодня вдобавок - проснулись занесенные снегом, но светит яркое солнце, сияет небо и на душе - праздник…

Исповеди, "беседы". Сила греха не в соблазне очевидного зла, а в скованности души всякой мелочью, страстишками, в невозможности для нее, души, "невозбранно дышать небом…"*. Но чтобы бороться с этим - недостаточно просто призывать к церковности и молитве. И церковность может быть, и часто бывает, мелочной, и молитва - эгоцентрической. Всегда все тот же вопрос: о "сокровище сердца". О том, в чем - радость… Без радости и церковность, и молитва как-то безблагодатны, ибо их сила - в радости. Религия стала синонимом "серьезности", несовместимой с радостью. И потому она так слаба. От нее хотят ответов, мира, смысла, а она только в радости. Это ее ответ, включающий в себя все ответы.

* "И небом невозбранно дышит / Почти свободная душа" - В. Ходасевич "Когда б я долго жил на свете...".

Земля обетованная

Mon, 05 Jan 2009 15:44:19 GMT

Тель-Авив

Тель-Авив

Иерусалим. Священная гора Мориа (Храмовая гора)

Иерусалим. Гора Сион. Вид с минарета б. мечети Наби Дауд (Пророка Давида) - до 12 века церковь Благовещения. Построена на месте предполагаемой могилы царя Давида и предполагаемого места Тайной вечери. Первый этаж занимает сейчас синагога, на втором - комната Тайной вечери. Через долину Гей-бен-Хинном (Геенна огненная) видно арабское поселение, до Шестидневной войны 1967 года - владение Иордании.

Раскопки города Царя Давида (Шалем, Иевус, Ир-Давид). В левом верхнем углу - юго-восточный угол старого Иерусалима, через ущелье Кедрон видно еврейское кладбище на Масличной горе. Те, кто захоронены на этом кладбище, будут первые в очереди на Страшный суд.

Женский православный монастырь в Яффе.

Диалог культур

Mon, 05 Jan 2009 10:46:56 GMT

О происхождении христианства

«... с появлением «Перевода Семидесяти Толковников», или Септуагинты (III—II веках до н. э.), в греческом мире начала формироваться особая «околоеврейская» среда, состоявшая из людей, знавших Писание, его образы, идеи, понятия, но не делавшего последнего шага – принятия иудаизма. Эта среда в будущем станет «заказчиком» христианства и его социальной базой». (Игорь Трибельский. «Иерусалим. Тайна трех тысячелетий»)

«Редкое государство римлянам удавалось захватить так быстро и легко, как Иудею, и, в то же время, ни один народ не оказал Риму такого упорного и долгого сопротивления, как еврейский (оно продолжалось, с перерывами, около 200 лет, с 63 г. до н.э. до 135 г. н.э.). На полях сражений Империя одержала полную победу. Иерусалим был разрушен, Иудея вытоптана и выжжена, лишена имени, народ изгнан за ее пределы. Но, видимо, История – это не только цепь внешних событий, походов, завоеваний и восстаний, в ней есть и скрытая от глаз современников сторона. Еврейское сопротивление Риму, его глубинное неприятие, обрело мистическую форму, породило новую религию, которая, перестав быть еврейской, сделалась всеобщей. Она изнутри овладела Империей и вывернула ее наизнанку. Завоевание Иерусалима обернулось для Рима не просто гибелью, а тотальным перерождением». (Трибельский).

«Новые жители (евреи, вернувшиеся в Галилею из Вавилонского плена) вернули стране плодородие и красоту. Они были земледельцами и рыбаками, живущими своим нелегким трудом и в согласии с природой. Их пища была проста и естественна – хлеб и рыба. Так же просты, безыскусны и честны были их мыли и поступки.
Их деды вернулись в Галилею позже тех, кто заселил Иудею. Их деды прожили в Вавилонии так долго, что успели перейти на арамейский язык, который был там (да и во всей Передней Азии) основным разговорным. Эти языковые расхождения (в Иерусалиме говорили все же на древнееврейском) только усиливали духовную дистанцию между столицей и провинцией.
Иерусалим – город еврейской учености, где бурлит море идей, где на площадях выступают мудрецы-толкователи, где в спорах рождается истина своего века. Не то что бы галилеяне об этом не имели представления – трижды в год по праздникам они восходили в Иерусалим, но едва ли все было им понятно». (Трибельский).

«Смирившиеся с завоеванием греки стали испытывать к непокорным евреям ненависть, как если бы завоевателями были они, а не римляне. (...) Другой группой были эллинизированные иудеи. В то время они уже давно составляли большинство в диаспоре, прежде всего в бывших эллинистических столицах, Александрии и Антиохии. Они не разрывали связей с духовной метрополией, Иудеей и Иерусалимом. Но их истинные устремления были направлены на такую ревизию еврейской религии, которая, сохранив в ней мощный нравственный потенциал, сделала бы ее более легкой, без казавшихся нелепыми запретов и ограничений. Страстное желание сблизиться с соседями делало евреев-эллинистов как бы греками. Они были готовы отказаться от основной еврейской идеи – избранничества». (Трибельский).

«Единственное место, где все евреи были – это гора Синай, рассказывает нам традиция. Души всех евреев присутствовали там в момент дарования Торы». (из книги Ефима Свирского «Перевоплощение»).

О непредвзятости

«В 20 г. до н.э. Ирод приступил к исполнению своего самого грандиозного замысла – радикальной перестройке Храма и превращению Храмовой горы в единый архитектурный комплекс. (...) Были собраны десять тысяч каменетесов, тысяча священников получили специальное строительное образование. (...) Все работы, связанные с перестройкой здания Храма, велись с максимальными ритуальными строгостями, только руками священников и левитов. Использовались лишь камни, добытые из девственной скалы (не в каменоломне!) в долине Бет а-Керем в Галилее. Их доставляли в Иерусалим завернутыми в особую ткань, защищавшую от дурного глаза, везли только ночью, днем скрывали в укромных местах.
Талмуд (трактат Гиттим, 68а) добавляет деталь, придающую процессу строительства Храма еще более загадочный, по существу, сверхъестественный характер. Инструментом, с помощью которого вырезались громадные каменные плиты с исключительно ровными поверхностями, было живое существо. Оно называлось «шамир» и представляло собой некое подобие червя. <Считать живого камнееда вымыслом нетрудно, тем не менее сохранившиеся фрагменты иродианской кладки подпорной стены комплекса производят впечатление подлинного строительного чуда».

«Так что же все-таки произошло тогда в Иерусалиме, а также на холмах Галилеи и пустынных берегах Иордана? Рассказа об этом под общим названием Евангелие стали главными священными книгами христианства, ядром его Нового завета. (...) Но у человека непредвзятого, пытающегося восстановить ход событий, ставших впоследствии предметом столь глубокого культа, они вызывают немало вопросов.
<...>
Центральные смысловые аспекты Рождества раскрываются через эпизоды, кажущиеся фантастическими: избиение детей по приказу Ирода, спасение младенца, бегство в Египет». (Трибельский).

Десятая казнь египетская

И созвал Моисей всех старейшин (сынов) Израилевых и сказал им: выберите и возьмите себе агнцев по семействам вашим и заколите пасху;
и возьмите пучок иссопа, и обмочите в кровь, которая в сосуде, и помажьте перекладину и оба косяка дверей кровью, которая в сосуде; а вы никто не выходите за двери дома своего до утра.
И пойдет Господь поражать Египет, и увидит кровь на перекладине и на обоих косяках, и пройдет Господь мимо дверей, и не попустит губителю войти в домы ваши для поражения. (Исход, 12: 21-23).
В полночь Господь поразил всех первенцев в земле Египетской, от первенца фараона, сидевшего на престоле своем, до первенца узника, находившегося в темнице, и все первородное из скота. (Исход, 12: 29).

«ИУДАИСТИЧЕСКАЯ МИФОЛОГИЯ, мифологические представления, распространенные среди приверженцев иудаизма, сложившиеся в общих чертах как монотеистическая религия Яхве в 1-м тыс. до н.э. у древних евреев. И.м. преемственно связана с западносемитской мифологией и на ранней стадии представляла собой переработку ее в духе поступательно крепнувшей монотеистической тенденции, в различные периоды И.м. испытывала влияние египетской, шумеро-аккадской и особенно иранской (в частности, зороастрийской) мифологий, а позднее – синкретистко-гностической мистики» (из книги С.С.Аверинцева «София – Логос»).

«Несколько слов о евреях, которые в прошлых жизнях переходили в христианство. Кстати, это случается в регрессиях довольно часто. Могу твердо сказать одно: для еврея никогда это хорошо не кончалось. Когда человек умирал и приходил на духовный суд, то ему говорилось о его реальном предназначении в нашем мире, о том, что он свернул с правильного пути и потому придется ему вернуться еще раз и даже, может быть, не один, и искупить эту ошибку». (из книги Ефима Свирского «Перевоплощение». Ефим Свирский – известный израильский духовный терапевт).

«И.м. в целом – не столько мифология священного космоса (что характерно для большинства мифологических систем мира), сколько мифология истории народа, поэтому для ее понимания особенно важны некоторые моменты истории народа, у которого она возникла». (из книги С.С.Аверинцева «София – Логос»).

Земля обетованная

И сказал Господь Авраму, после того как Лот отделился от него: возведи очи твои и с места, на котором ты теперь, посмотри к северу и к югу, и к востоку и к западу;
ибо всю землю, которую ты видишь, тебе дам Я и потомству твоему навеки,
и сделаю потомство твое, как песок земной; если кто может сосчитать песок земной, то и потомство твое сочтено будет;
встань, пройди по земле сей в долготу и в широту ее, ибо Я тебе дам ее (и потомству твоему навсегда). (Бытие, 14: 14-17).

В этот день заключил Господь завет с Аврамом, сказав: потомству твоему даю Я землю сию, от реки Египетской до великой реки, реки Евфрата:
Кенеев, Кенезеев, Кедмонеев,
Хеттеев, Ферезеев, Рефаимов,
Аморреев, Хананеев, [Евеев,] Гергесеев и Иевусеев. (Бытие, 15: 18-21)

уже публиковал два года назад, но тогда никто не посмеялся

Thu, 20 Nov 2008 08:40:28 GMT

Ищу работу повара 6-го разряда в малых организациях для приготовления обедов сотрудникам на 10 – 40 человек на железнодорожном транспорте, в вагоне-ресторане, мойщиком, заправщиком вагонов водой, упаковщиком, фасовщиком, сортировщиком, почтальоном, писарем, курьером, учеником на макаронную линию, стрелком ВОХР, киоскером Роспечати, диспетчером, учетчиком. Рассмотрю любые другие предложения о работе.
Телефон -- -- -- (дом.).

Объявление, опубликованное в газете «Саратов» в августе 1998 года

Sat, 18 Oct 2008 08:48:45 GMT

Протопресвитер Александр Шмеман в своем дневнике записывает:

Вторник, 3 февраля 1976

Провел вчера около шести часов на [аэродромах] La Guardia и Kennedy в тщетной попытке улететь в Колорадо, куда я должен был ехать на три дня. Из-за погоды (чудовищная гололедица) так и не удалось…

За эти часы делал наблюдения над американской толпой и все не могу их в самом себе "сформулировать". Пожалуй, главное впечатление - или ощущение? - это чего-то "безличного". Конечно, толпа, "средний человек" всегда и всюду безличны, но в Европе за каждым человеком чувствуется "тайна", она как бы просвечивает в выражении его лица, в походке, во всем. И вот именно этой тайны не чувствуется в американце. Мне кажется, что он ее панически боится, не хочет ее, убивает в себе. И что вся американская цивилизация направлена на то, чтобы помочь человеку в этом. Она вся построена и действует так, чтобы человек никогда, по возможности, с этой тайной не встретился лицом к лицу. Это совсем не значит, что американец "стаден". Напротив, та же цивилизация построена на индивидуализме. Она как бы обращена к каждому, но каждому она говорит: смотри, как тебе хорошо и удобно, как все сделано для тебя. И каждый ее принимает индивидуально, для себя, хотя принимает совершенно то же самое, что предлагается любому другому "каждому". Это цивилизация a l'echelle humaine <на человеческом уровне>, только l'humain <человеческое>-то тут "асептическое". И вот, ведомо или неведомо для себя, каждый репрессирует в себе тайну, и от этой репрессии - американский невроз. Успех психологии, психоанализа в Америке - от страстного желания "тайну" свести к закону природы, к таблице умножения, классифицировать и тем самым "разрядить" ее. Он, американец, ее "научно выбалтывает". Науке он благодарен, прежде всего, за то, что она дает ему готовое объяснение, освобождение от искания (которое и есть в человеке выражение его соотношения с заключенной, живущей в нем "тайной"). Неверно говорить: американец "не глубок". Он так же глубок, как и все люди, только, в отличие от других, он не хочет глубины, боится ее и ненавидит ее. Настоящий вопрос: почему? Где, в чем корни этого отказа от "тайны", глубины, от "личного"? Не знаю, прав ли я, но мне сдается, что это оттого, что в Америке повторился опыт "примитивного" человека: встреча с чуждостью, громадностью, таинственностью природы, страх перед нею и желание страх этот преодолеть - "обрядом", повторяемостью, закономерностью… Религия родилась из страха - говорят нам, и это, в основном, верно. И Америка родилась из того же страха. Религия страха преодолевает страх обрядом, то есть такой сакральной символизацией мира, природы, жизни, которая "снимает" тайну, "разряжает" ее, освобождает ее от того, что самое страшное и невыносимое для человека: единственность и неповторимость всего. Обряд, священность - это сведение всего к "архетипу", к закономерности. В этом смысле и как это ни покажется странным, но Америка предельно сакральна и религиозна (а совсем не "секулярна", если под секуляризмом понимать отвержение сакрального, свободу от него). Именно "обрядность" американской жизни я почувствовал с особой силой, приехав из Европы. Во всем, решительно во всем американец хочет reassurance <успокоения, уверения> обряда: в еде, в том, что он ест и как он ест, в том, как он одевается, ходит, смеется, чистит зубы. Иначе - все страшно. Между собою и "тайной" жизни, то есть единственным и неповторимым, он полагает обряд; так, например, "восстания" молодежи в 60-х годах, отказ от "конформизма", провозглашение права каждого на one's own thing <собственную позицию> - вылилось моментально в до мелочей разработанный обряд: одежды, поведения, языка.

Все это совсем не противоречит тому, что обычно воспринимается как квинтэссенция американизма: культ новизны, перемены, рекламы, целиком построенной на принципе "it's different…" <"это другое…">, культ, казалось бы, открытости, экспериментации и т.д. Не противоречит потому, что сам этот культ является частью обряда, может быть, даже его питательной силой. Ибо в том как раз и функция этой почти френетической <От frenetic (англ.) - маниакальный> "новизны", постоянного обновления, что оно защищает человека от встречи с тайной жизни, с самим собой, с сущностью. Эта встреча возможна только при остановке жизни, при освобождении внутреннего внимания, освобождении его от внешнего, что и возможно в традиционных цивилизациях, выросших как бы вокруг "тайны"… Я всегда себя спрашивал - почему всякая американская фирма должна не только все время изменять свою продукцию, но и видоизменять саму себя - перестановкой мебели, изменением внешнего вида своих контор, формы своих служащих и т.д. А теперь мне ясно, что эта "изменяемость" и есть основной обряд, суть которого всегда в повторяемости неповторяемого. Изменение, новизна страшны, пока они "тайна" и сущность тайны ("что день грядущий мне готовит?"). Поэтому единственный способ сделать их "не страшными" - это ввести их в обряд, сделать их "повторяемостью": все все время "ново" и все - то же самое, ибо на то же самое направленное: на пользу, на приятность и удобство и т.д.

Француз постепенно, медленно открыл, что сыр, запиваемый красным вином, - вкусно. И, открыв, ест сыр, запивая вином, и наслаждается. Тут - никакого обряда, а сама "правда жизни". Американец едет во Францию, "узнает", что французы едят сыр с красным вином, и по возвращении в Америку устанавливает новый обряд: "wine and cheese party". И в этом вся - огромная! - разница. Но француз, которому - вкусно, делает это совершенно так же, как делал это его предок при Людовиках, ибо тогда было вкусно и теперь - вкусно. А американец, потому что ищет он не вкуса, а исполняет обряд, обязательно введет в этот обряд какую-нибудь новизну: положит на сыр кусок груши или изюм или еще что-нибудь. Почему? Потому что обряд требует постоянного обновления, потому что и сыр с вином он привез в Америку как свидетельство о том, что все все время в жизни улучшается. "То же самое", предлагаемое всегда как "новое" и "улучшенное", удовлетворяет его потребности не встретиться с самой тайной жизни…

Странно, но так: американская цивилизация, американская жизнь насквозь религиозны, но только это совсем не post-Christian world, как они любят говорить, а, в очень глубоком смысле, pre-Christian world, то есть мир, не освобожденный от природной "сакральности" (противоположной христианскому "сакраментализму"). Ибо сакральность - это совсем не ощущение божественности мира, а наоборот - его демоничности, не радости, а страха, не приятия, а бегства. Это система "табу", при помощи которой человек полагает между собой и жизнью (и это значит - между собой и своей "тайной") некую непроницаемую преграду, фильтр, фильтрующий жизнь и не допускающий "тайну". И в этом смысле - пуританское прошлое Америки и ее антипуританское настоящее на глубине - явления того же порядка. Отвержение, снятие одного "табу" есть всего лишь замена его другим "табу".

Sat, 18 Oct 2008 08:23:44 GMT

Протопресвитер Александр Шмеман в своем дневнике записывает:

Понедельник, 8 декабря 1975

Сегодня, моя голову, думал: ритм падшего мира - Закон: это то, чем общество ограждает себя от разрушительного хаоса, созданного грехом и падением. В эпоху закона все - и культура, и религия, и политика - в каком-то смысле служит закону и выражает его. Это "стиль" в искусстве, мораль в религии, иерархизм в обществе. Под "законом", таким образом, идет строительство, но потому, что он все-таки в основе своей "оградителен", он неизбежно вызывает противодействие не только "зла" и "греха" (преступления), но и неистребимой в человеке жажды "благодати": свободы, безграничности, духа… Закон (по ап. Павлу) вызывает неизбежно стремление преодолеть себя… Тогда начинается кризис, опять-таки очевидный, прежде всего в религии, культуре, "политике". Это значит, что те самые силы, что порождены законом как ограда и ограждение от хаоса, они-то и начинают эту ограду отрицать и разрушать во имя того, что выше закона. Однако, потому что мир остается падшим, силам этим не дано ничего "создать", они остаются безблагодатными, двусмысленными и, даже направленные на добро, оказываются разрушительными (социализм, Фрейд, "новое искусство" и т.д.). Поэтому кризис неизбежно приводит к царству нового (а вместе с тем и очень старого) закона, ибо как "закон", так и "противозаконие" при бесконечной изменчивости форм неизменны по существу. В "падшем" мире выхода из этого ритма, сублимации и преодоления его - нет и быть не может. Закон, таким образом, выражает правду "падшести", то есть правду о ней, и этим самым прав. Кризис выражает правду искания, жажды свободы - и в этом его правда. Правда консерватизма (но этого-то как раз и не знают и не чувствуют консерваторы) - грустная, пессимистическая правда. Ибо это - знание греха, его разрушительности, его силы, знание того хаоса, что за всякой оградой. Но к еще большей печали и трагедии приводит "радость" кризиса, ибо это ложная радость, которая принимает за "благодать" и "свободу" - лжеблагодать и лжесвободу. Консерватизм печален и тяжел, "революция" - ужасна и страшна, есть всегда Пятидесятница дьявола. Есть только один кризис - благой и спасительный. Это - Христос, потому что только из этого кризиса льется благодать и свобода. В Нем исполнен Закон, но исполнена и Революция… Однако потому-то и так ужасно, когда само христианство отяжелевает в закон или претворяется в революцию. Ибо в том-то и весь смысл его, что оно выход ввысь из самого этого ритма. Оно есть возможность жить правдой революции внутри закона (то есть "падшего мира") и правдой закона (отражающего в падшем мире строй бытия) внутри революции. Ибо как закон - "во имя" той правды, которой живет революция, так и революция - "во имя" той правды, которой бессильно живет закон… Христианство, таким образом, - их совпадение, coincidentia oppositorum < совпадение противоположностей >, и этот "синтез" закона и революции, исполненность их друг в друге - это и есть Царство Божие, сама правда, сама истина, сама красота, ибо Жизнь и Дух…

Мне кажется, что тут ключ к христианскому восприятию культуры, политики, да, конечно, и самой "религии" - христианского "держания вместе", а потому и свободы от консерватизма и "революционизма". Отсюда - ужас и от "правого" христианина, и от "левого" (в их обособленности друг от друга). А для меня - объяснение того, почему с "правыми" я так остро чувствую себя "левым", а с "левыми" - "правым".

Волга-Волга (и еще купил немножко)

Mon, 13 Oct 2008 08:00:30 GMT

Sun, 28 Sep 2008 05:46:20 GMT

Протопресвитер Александр Шмеман в своем дневнике записывает:

Воскресенье, 13 июля 1975

Письмо от Никиты Струве (8.VII.75):

«Спасибо за обстоятельное письмо. Что же, эмпирический облик А.И., вероятно, не раз заставит нас страдать и недоумевать. После декабрьского визита я ведь тогда вроде как бы заболел от его непонимания ситуации в целом и обостренного его страха быть "использованным". В этом отношении с ним нужно быть сугубо осторожным. Тяжка его манера писать "неприятные" письма. Такие письма я получал, а особенно - телефонные звонки…

Его непонимание сути карловчан меня огорчает. Я думаю, нам нужно продолжать его медленно, но упорно просвещать - прямо или через Вестник, который он читает. Что людей он часто не понимает, вернее, ошибается в них, я тоже неоднократно замечал. Но что он "мечется", мне понятно: увы, выкорчевать такую глыбу из почвы не могло остаться без последствий. Вот он и ищет, где "найти почву", и мечется… За него страшно, ему бы теперь где-то осесть и опять засесть за писание, там, "где он неуязвим". Ведь он в путешествии с апреля месяца, не понимаю, как он выдерживает… И все же он - у России единственный, и рядом с ним от Шрагина до Максимова все - пигмеи…»

Четверг, 16 октября 1975

Мне [прислали] только что вышедшего солженицынского "Ленина в Цюрихе". Вспоминаю мой разговор с С.[олженицыным] - "Я сам - Ленин…".

Статья, которую я пишу, привела меня к убеждению, что в старообрядчестве или, вернее, в странной одержимости С.[олженицына] старообрядчеством нужно искать ключ если не ко всему его творчеству, то во всяком случае ко многому в нем - и прежде всего к интуиции и восприятию его главного "героя", то есть России.

Но это не просто увлечение "стариной", не романтическое притяжение к "древности". Тут все гораздо глубже и, может быть, даже духовно страшнее. Солженицын, мне кажется, предельно одинокий человек. Каждая связь, каждое сближение его очень быстро начинает тяготить, раздражать, он рвет их с какой-то злой радостью. Он один - с Россией, но потому и Россия, с которой он наедине, не может быть ничьей. Он выбирает ту, которой в буквальном смысле нет, которая, как и он, была изгнана из России, отчуждена от нее, но которая, поэтому, может быть всецело его, солженицынской Россией, которую он один - без никого - может и должен воскресить. Россия оборвалась в крови и "гарях" старообрядчества и Россия начинается снова с него, Солженицына. Это предельное, небывалое сочетание радикального "антиисторизма" со столь же радикальной верой в собственную "историчность"… Толстой переписывал Евангелие, Солженицын "переписывает" Россию.

Пятница, 17 октября 1975

Читаю с захватывающим интересом солженицынского "Ленина в Цюрихе". Напор, ритм, бесконечный, какой-то торжествующий талант в каждой строчке, действительно нельзя оторваться. Но тут же почти с каким-то мистическим ужасом вспоминаю слова Солженицына - мне, в прошлом году, в Цюрихе - о том, что он, Солженицын, в романе - не только Саня, не только Воротынцев, но прежде всего - сам Ленин. Это описание изнутри потому так потрясающе живо, что это "изнутри" - самого Солженицына. Читая, отмечаю карандашом места - об отношении к людям (и как они должны выпадать из жизни, когда исполнили свою функцию), о времени, о целеустремленности и буквально ахаю… Эта книга написана "близнецом", и написана с каким-то трагическим восхищением. Одиночество и "ярость" Ленина. Одиночество и "ярость" Солженицына. Борьба как содержание - единственное! - всей жизни. Безостановочное обращение к врагу. Безбытность. Порабощенность своей судьбой, своим делом. Подчиненность тактики - стратегии. Тональность души… Повторяю - страшно…

Среда, 22 октября 1975

А на глубине сознания, почти в подсознании - непрекращающийся спор с Солженицыным, словно весь смысл того, что с ним происходит, - в нашем с ним "единоборстве", что именно нам - мне и ему - суждено столкнуться на "узкой дорожке". Словно для меня это вопрос "экзистенциальный" - ошибся ли я в том, что я в нем услышал ("триединая интуиция", "зрячая любовь"…"), или нет…

Шмеман о Солженицыне. 1974-й год
Шмеман о Солженицыне. 1975-й год

Sun, 28 Sep 2008 05:20:54 GMT

Протопресвитер Александр Шмеман в своем дневнике записывает:

Пятница, 17 октября 1975

Вчера вечером - на панихиде по Соне Лопухиной в Наяке. Может быть, потому, что я всегда чувствую себя не по себе, self-conscious <неуверенно, смущенно>, отчужденно - в карловацкой церкви (священник и диакон даже не кланяются…), но отчуждение чувствую по отношению ко всему типично русскому "уюту" храма, к русскому благочестию, в котором мне всегда чудится какое-то тупое самодовольство, полное отсутствие какого бы то ни было беспокойства, вопрошания, сомнения. И служат, и поют хорошо, ничего не скажешь. Но чувство такое, что так же хорошо, с такой же твердокаменной уверенностью и убежденностью в своей "правоте" пели бы что угодно, только бы было это "традиционно". Вынь одно слово, один жест - и рухнет все, не останется ничего. Русский либо принимает, как раб, либо, как раб же, отвергает. Слепо, тупо и потому "идолопоклоннически". После панихиды священник объявляет: "Завтра вечером - заупокойная вечерня(?), заупокойная утреня(?) и после, конечно, панихида…" Вот поди спроси его - в чем смысл этого нагромождения, чем панихида отличается от "заупокойной" утрени и что такое "заупокойная вечерня", и он не поймет, в чем вопрос, и, главное, в нем увидит сразу же "ниспровержение" устоев. Нет - все должно быть массивно, слепо, "по чину", в этом успокоительное действие религии. Стоишь в каком-то одиночестве с чувством: если бы "раскрылось" в своем смысле хоть одно слово всего этого, "все это" эти же люди с ужасом отвергли бы. Вот почему так боялись старообрядцы "книжной справы": в сущности, от безверия. В расколе - меньше всего Христа. Чтобы найти Христа, русский человек выходит из Церкви в "секту", но очень скоро и ее превращает в "старообрядчество"… Скажут: но это от неустранимого "социального" характера религии. Конечно - и неустранимого, и в глубине своем и положительного. Однако именно для того, чтобы это "социальное" не утопило в себе религии, в центре Церкви оставлена Евхаристия, весь смысл которой в том, чтобы все время все изнутри взрывать - относя не просто к "трансцендентному", его-то сколько угодно и в "социальном", а ко Христу и Его Царству. А потому не случайно, конечно, и то, что для того, чтобы ее обезвредить, ее сначала свели к личному освящению и подчинили личному благочестию, а потом отделили даже и от этого благочестия.

Суббота, 1 ноября 1975

"Проблема" М., "проблема" С., "проблема" А., "проблема" С.М., "проблема" матушки Х.: как им дать понять, что никаких "рецептов" и "решений" у меня нет, что это мучительное искание "помощи" есть вид бегства от себя, от жизни, от совести, от решения.

Думая вчера о длиннейшем последнем разговоре с С.М., мне показалось, что, может быть, схему "внутреннего устроения" можно было бы представить в некоей опять-таки "триединой" интуиции, в постоянном хранении даже не сознанием, а именно нутром, душой следующих "отнесенностей":

"Космическая" - это само чувство жизни hinc et nun <здесь и сейчас>, это хранение душой общения с космосом: природа, "это" время, свет, сам во всем этом. Это обратное - отделению, отчужденности, изоляции. Мир - как постоянно даруемый и постоянно принимаемый дар. Благодарность. Радость. И в этом смысле - сама жизнь как молитва.

"Историческая". Это - внутренняя отнесенность к своему делу, месту, призванию; это послушание, смирение, готовность, знание опасности, искушений, борьбы, "блюдите како опасно ходите". Тут молитва о помощи, молитва-экзорцизм, молитва-прояснение ("дай силу принять…").

И, наконец, "эсхатологическая". Отнесенность к последнему, к взыскуемому и ожидаемому: "Да приидет Царствие Твое…"

Мне думается, что если суметь действительно жить этим "триединством", то в нем и разрешение "проблем", которые все - либо от выпадения одной из «отнесенностей», либо от их «извращения». Но если вера наша – космична, исторична и эсхатологична, то таковой же должна быть и наша «духовность». Соединяет же эти три в одно Христос, ибо «отнесенность» и есть «узнавание» в каждом из этих даров Христа, «модуса». Его явления нам и пребывания с нами. Все почувствовать, принять и пережить как Его икону (символ, знак).

Все же это возможно потому, что так оно и есть.

Открытки

Wed, 10 Sep 2008 06:39:48 GMT

Mon, 01 Sep 2008 05:34:59 GMT

Протопресвитер Александр Шмеман в своем дневнике записывает:

Среда, 14 мая 1975

Сегодня за утреней - опять как бы "укол" счастья, полноты жизни и одновременно мысль: "И нужно будет умирать". Но поразительно то, что в этом, таком мимолетном, дуновении счастья неизменно "собирается время", то есть одновременно не то что вспоминаются, а присутствуют, живут все такие "дуновения" - та Великая Суббота на Clichy и множество таких же "прорывов". Не означает ли это, что "вечность" - не прекращение времени, а как раз его воскресение и собирание, что "время" - это фрагментация, дробление, падение "вечности" и что к нему тоже, и, может быть, прежде всего, относятся слова Христа: "чтобы ничего не погубить, но все воскресить в последний день". В каком-то смысле это и есть воскресение "плоти".

Правда Пруста: искусство призвано к восстановлению времени. Трагический тупик Пруста: совершая это, искусство свидетельствует о Боге, о возможном "прорыве". А у него нет этого прорыва и воскрешенное искусством temps perdu есть свидетельство о смерти и пропитано тлением. Нету этого удивительного бунинского прозрения:

"Как будто все, что было и прошло,
Уже познало радость воскресенья…".

Жажда одиночества, тишины, свободы - это и есть жажда "освободить" время от загромождающих его мертвых тел, сделать его тем, чем оно должно быть, - вместилищем, чашей вечности. Литургия: претворение времени, наполнение его до конца вечностью. Несовместимость двух "духовностей": той, что стремится к освобождению от времени (буддизм и всяческая ориентальщина - индуизм, нирвана и т.д.), и той, что хочет освободить время. Пафос неподвижности. Но в "подлинной" вечности все живет. Предел и полнота: в каждом моменте все время и вся жизнь… Но тут вечная проблема: а "злые" моменты? "Злое" время? Предсмертный страшный ужас тонущего, убиваемого, летящего с десятого этажа, чтобы через секунду разбиться о мостовую? "Слезинка" мучимого ребенка?